Есть ли какие-нибудь особенности восприятия классики молодыми людьми по сравнению с более взрослыми?

В.К: Здесь очень важно определиться, о каких молодых людях и о каких взрослых мы говорим. Если мы смотрим фильм с вгиковцами, это одно. Для большинства из них помимо «нравится/не нравится» существует другой подход, профессиональный – «как это сделано». На филологическом факультете МГУ (там недавно был введен курс истории мирового кино на отделении «Филологическое обеспечение СМИ») – совсем другая история. Мы только осваиваем основы профессионального просмотра, поэтому многие фильмы воспринимаются не так, как во ВГИКе.
Но если говорить в целом, то молодежь больше ориентирована на кино как развлечение, кино как аттракцион. И такие сложные фильмы, как, например, «Зеркало» Андрея Тарковского воспринимаются с трудом. Автор требует внутренней работы зрителя, к которой ребята оказываются не готовы.

Единственный фильм, которому предыдущий курс устроил овацию, – это «Александр Невский» Эйзенштейна. Абсолютный шок для меня. Но, насколько я понял, поколение истосковалось по отечественному супергерою.

Что им нравится?

В.К:
Очень удивило отношение к «Толпе» Кинга Видора. Я не планировал показывать эту картину и делал это скрепя сердце – признаюсь, когда наша мастерская смотрела «Толпу» во ВГИКе, большинство боролось со сном.
Здесь абсолютно противоположный эффект. Аудитория, как один организм, смеялась, вздыхала, была готова заплакать. Мы потом долго говорили, что же их так задело. Выяснилось, что этот фильм об американской мечте, вывернутой наизнанку, проецируется на ситуацию, в которой оказываются студенты старших курсов сегодня. Им тоже очень важно «выдвинуться», как говорил Клайд Гриффитс из «Американской трагедии», стать заметными, как-то закрепиться в жизни большого города. Они, подобно герою фильма, страшно боятся провала. И картина Видора – своеобразный сеанс психотерапии для них.
Я обычно в конце каждого семестра провожу опрос, какие фильмы произвели наибольшее впечатление. Традиционно на верхних строчках «Огни большого города», «Гражданин Кейн», «Двенадцать разгневанных мужчин», «На последнем дыхании», «Таксист», «Рассекая волны».

Всегда большое впечатление производит фильм Михаила Калатозова «Летят журавли». Одна девушка даже разрыдалась на последних кадрах. Остальные начали подшучивать над ней, и мне, чтобы это прекратить, пришлось соврать, что тех, кто не плачет на «Журавлях», во ВГИКе не допускают к сессии.

Что не нравится?

В.К: Как правило, протест вызывают фильмы, которые требуют интеллектуальной и эмоциональной отдачи, той самой внутренней работы зрителя, о которой мы уже говорили. Я немного обиделся на предыдущий курс за моего любимого Федерико Феллини. Долго выбирал – «Ночи Кабирии» или «Восемь с половиной». Первый фильм – это беспроигрышный вариант, он не может не взволновать. Но «Восемь с половиной» – главная картина Феллини, где переплетены все мотивы его творчества. Она и более сложная, и более важная. Поэтому выбрал ее.
В итоге ребята продирались буквально через каждую сцену, через каждый кадр. Всё непонятно, всё раздражает, всё выталкивает из картины. Кто-то сказал: «Феллини взорвал мозг и разочаровал».
На самом деле это интересно: усложненная фабула и нелинейное повествование воспринимаются с трудом. Даже студентами-филологами. Даже в случае с хулиганом и крайне ироничным по отношению к себе Федерико Феллини.

Усложненная фабула и нелинейное повествование воспринимаются с трудом. Даже студентами-филологами.

Можете ли выделить то, восприятие чего существенно изменилось со временем? Что сегодняшние молодые люди видят совсем не так, как поколение – два назад?

В.К: Да, конечно. Это советское кино. С моими ровесниками и теми, кто чуть младше, приходится вести войну, например, за Эйзенштейна, заступаться за него. Ничего кроме «рупора кровавой идеологии» видеть не хотят. Двадцатилетние относятся к нему более спокойно, как к одному из далеких классиков.
Очень интересуют ребят авангардные опыты 1920-х. Они способы воспринять именно киноязыковые эксперименты, оставив в стороне, «отшелушив» идеологию.
И еще интересный момент: многие воспринимают кино союзных республик как зарубежное, «не наше». Я обратил внимание, что на обсуждении «Покаяния» Абуладзе часто звучало не «советская картина», а именно «грузинская картина». Всё, ощущение некогда единого пространства, кажется, утрачено.

С моими ровесниками и теми, кто чуть младше, приходится вести войну, например, за Эйзенштейна, заступаться за него.

Студенты смотрят классику, уже посмотрев современные фильмы. На Ваш взгляд, привычка к спецэффектам, экшну и пр. влияет на отношение к классике?

В.К: Конечно. Они не привыкли смотреть другое кино. И поначалу многим кажется, что они в тюрьме: их лишили а) цвета и б) звука. Я как-то на перемене проверял диск для старшего курса, которым дочитывал историю кино, там был «Доктор Стрейнджлав» Кубрика. И «младшие» хором закричали: неужели когда-нибудь и мы будем смотреть звуковое кино?
Но потом многие втягиваются настолько, что первый цветной фильм вызывает протест: «Слишком аляповато, Ч\Б было более изысканно».

Когда студенты начинают смотреть старое кино, поначалу многим кажется, что они в тюрьме: их лишили а) цвета и б) звука.

Меняется ли способ видения фильмов у людей, изучающих историю кино? В чем именно заключаются изменения?

Надеюсь, что да. Многие говорят: «Друзья жалуются: с тобой теперь кино смотреть невозможно». Да, теперь ребята способны видеть невидимое. То, что скрыто за фабулой. Пластику кадра, свет, игру крупностей и ракурсов, цветовые рифмы, цитаты и реминисценции.
Но самое главное, что меняется не столько способ «смотрения» кино, сколько само отношение к кино. Экран перестает восприниматься только как источник развлечения.
Собственно, для меня курс истории кино – это ни в коем случае не набор имен, фактов и просмотренных фильмов. Это, во-первых, перестройка восприятия кино, а во-вторых, кладезь, в котором спрятаны ключи к пониманию современного кино. И к отсылочным кодам внутри отдельных фильмов, и к процессам, которые происходят в мировом кинематографе сегодня.
И если человек способен анализировать, размышлять, разбираться, для меня это намного более ценно, чем вызубренная наизусть фильмография Эйзенштейна. Мы не «проходим» историю кино, мы учимся мыслить в разговорах об истории кино.