Статьи

Миф о гениальном безумце

Категории: Статьи

                                                          Улыбина Е.В. (2010) Миф о гениальном безумце. Теория художественной культуры. Выпуск 13 357-373.

Статья посвящена истории становления и распространения мифа о связи безумия с
гениальностью. Миф о связи гениальности и безумия рассматривается в контексте семио-
тической теории мифа Р. Барта. Показана функция мифа о связи гениальности и безумия
в расширении представления о норме и патологии на примере анализа образов кино.
Ключевые слова: семиотика, Р. Барт, антипсихиатрия, естественные категории, со-
циальные мифы, норма и патология, психология кино.
Представление о связи безумия с «высшими способностями» человека существова-
ло в европейской культуре с античных времен. Но собственно моду на противопоставле-
ние «безумного гения» и «безнадежно здорового обывателя (филистера)» задали немец-
кие романтики. В Европе до эпохи романтизма в безумии не было принято видеть что-
либо привлекательное, обладающее потенциальной ценностью. Безумие рассматривалось
как нечто нежелательное, устрашающее. Согласно более гуманной точке зрения «бед-
ные безумные» заслуживали жалость, согласно более прагматичной – нуждались в жест-
ких мерах, которые через страдания могли бы заставить их следовать моральному закону.
Романтики стали изображать психические расстройства как следствие слишком
нежной и слишком чувствительной душевной организации, которая не выдерживает пош-
лости и ограниченности меркантильного бездуховного устройства мира. «В отличие от
классиков они уже не способны были упорядочить космический хаос, подчинить разум-
ному иерархическому порядку чувственно-эмпирический и интеллектуальный характер
человека, укротить неразумие с помощью разума, привести к разумной гармонии теорию
и практику, жизнь и смерть, здоровье и болезнь. Односторонние, «болезненные» отклоне-
ния в изображаемом ими развитии негативного, темных сторон кажутся им менее подо-
зрительными, чем торжество предрешенных состояний равновесия. Страдание становится
двигателем любого развития»1
. Психические расстройства с этих позиций неизбежно
должны сопутствовать таланту, а получить доступ к высшим истинам можно, лишь выйдя
за пределы разума.
Идеи романтиков были подхвачены и получили развитие в трудах психиатров.
Так, в работе «Гениальность и помешательство» Ч. Ломброзо, опираясь на собственные
наблюдения и анализ особенностей личности некоторых великих людей, утверждал, что
гениальность и болезнь имеют одну природу. «Если мы обратимся к решению вопроса – в
чем именно состоит физиологическое отличие гениального человека от обыкновенного, то
… найдем, что по большей части вся разница между ними заключается в утонченной и
почти болезненной впечатлительности первого»2
. Впечатлительность – это одновременно
и хрупкость, болезненность, а в свою очередь, помешательство – это прямое, физиологи-
ческое следствие гениальности. «Меланхолия, уныние, застенчивость, эгоизм – вот же-
стокая расплата за высшие умственные дарования, которые они тратят, подобно тому, как
злоупотребления чувственными наслаждениями влекут за собой расстройство половой
системы, бессилие и болезни спинного мозга, а неумеренность в пище сопровождается
желудочными катарами»3
. Для Ломброзо это утверждение – безоценочно. Оно, скорее, не-
сколько снижает образ гения, чем повышает ценность болезни. Сходных позиций придер-
живался и Э. Кречмер, утверждавший, что «среди гениальных людей — по крайней мере, в
определенных группах – психические заболевания и, в особенности, психопатические по-
граничные состояния встречаются определенно чаще, чем в среднем среди населения»4

Не заканчивается череда исследований, в которых гениальность прочно связывается с
психической патологией. Можно назвать исследования В.П. Эфроимсона, совсем недав-
нюю работу А. Шувалова и многие другие5
. Сложно назвать имя великого человека, ко-
торый бы не был еще подвергнут патографическому исследованию и которому не был бы
поставлен диагноз.
Во всех случаях пишущие выражают полную уверенность в тесной связи гениаль-
ности и безумия. Но при ближайшем рассмотрении видно, что рациональные основания
для такой уверенности отсутствуют. Начиная с трудов Ламброзо работы, обосновываю-
щие эту связь, строятся одним образом. В них используются два ряда примеров. В один
ряд входят великие люди, имеющие зафиксированный диагноз: Ван Гог, Врубель, Ни-
жинский и др., в другой — великие люди, которым диагноз ставят сами авторы, опираясь на
подробный анализ биографий, останавливаясь на многочисленных странностях, личност-
ных проблемах и пр. Эта процедура называется патографией. В этом случае в разряд
психически больных людей попадают практически все, например, Кант с диагнозом ши-
зофрении.
К сожалению, примеров для доказательства связи гениальности и безумия не до-
статочно, а реальные основания для того, чтобы эта красивая гипотеза перешла в разряд
теорий, нет. Во-первых, в настоящее время не существует убедительных исследований, в
которых было бы показано, что частотность психических заболеваний среди гениев вы-
ше, чем в популяции в целом. Во-вторых, поиск «ненормальности» в личности человека,
основанный на анализе фактов биографии, писем, дневников, свидетельств современников
и пр. будет успешным в любом случае, идет ли речь о Канте, или о соседе-бухгалтере,
всю жизнь прожившем по расписанию. Найти признаки психического расстройства
можно с высокой вероятностью у очень многих людей.
Для того чтобы считать связь гениальности и безумия фактом, необходимо устано-
вить, что количество психических расстройств среди людей, обладающих творческими
способностями значимо выше, чем среди тех, кто такими расстройствами не обладает.
Для этого нужно совершить несколько достаточно сложных процедур: вычислить уро-
вень психических расстройств в генеральной совокупности (у населения в целом), вычис-
лить уровень психических расстройств по выборке живущих гениев, а затем посчитать
значимость различий уровня психических расстройств в этих двух выборках. И если в вы-
борке гениев уровень психической патологии будет значимо выше чем в выборке не гени-
ев, то можно говорить о том, что гениальные люди действительно чаще, чем не гениаль-
ные страдают психическими расстройствами. Но совершить эти вычисления чрезвычай-
но сложно по многим причинам. Нужно иметь а) объективный критерий гениальности,
применимый к современникам, б) объективный критерий психической болезни (или кри-
терий психического здоровья). Ни одного, ни другого критерия сегодня не существует и
вряд ли они будут предложены в ближайшее время.
Почему же представление о связи гениальности с помешательством получили та-
кое распространение при отсутствии рациональных оснований? Популярность образа
«гениального безумца» может быть объяснена радом причин: стремлением «обывателя»
несколько снизить образ великого человека, интересом к психической болезни как к
страшному и «непонятному» и, возможно, стремлением оправдать собственные «стран-
ности» и «пороки» предполагаемой связью с тонкой душевной организацией. Но, разуме-
ется, это всего лишь гипотезы и необходимы эмпирические исследования для того, что-
бы эти гипотезы подтвердить или опровергнуть. Однако можно предположить, что образ
«гениального безумца» выполняет не только защитную функцию.
Устойчивость и распространенность этого образа, настойчивое внимание исследо-
вателей, пытающихся снова и снова доказать наличие патологических черт у великих
людей и творческого потенциала у психотиков при отсутствии возможности использовать
надежные средства проверки гипотез, заставляет думать о более важной функции этого
образа, чем психологическая защита.
Рассмотрим более подробно природу описанного феномена – образа «гениального
безумца» или «безумного гения». Чрезвычайно широкая распространенность в культуре,
опора на конкретные примеры (наглядные образы) и эмоциональная амбивалентность
(быть сумасшедшим – плохо, не одобряется, быть гением – хорошо, одобряется) позволя-
ет отнести этот феномен к социальным мифам.
Понятие мифа, как и многие другие понятия в гуманитарных науках, не имеет
единого содержания и единых, разделяемых всеми исследователями критериев. Суще-
ствует множество определений мифа, которые принадлежат представителям разных науч-
ных школ, но если говорить об актуальной реальности европейской культуры, то пони-
мание мифа, данное Р. Бартом, представляется наиболее продуктивным при анализе обра-
за «безумного гения». Барт, рассматривая миф с семиотической точки зрения, определял
его как вторичную знаковую систему, созданную над естественным языком как первич-
ной знаковой системой. «То, что в первичной системе было знаком (итог ассоциации по-
нятия и образа), во вторичной оказывается всего лишь означающим … Миф как бы воз-
вышается на ступеньку над формальной системой первичных знаков»6
.
Так, образ конкретного человека, соединяющего гениальность и психическую бо-
лезнь, превращается в знак, в котором каждое из свойств, гениальность и помешатель-
ство соединяются в единое образование, становятся целостным означающим. А означае-
мое, к которому отсылает означающее, не имеет определенной словесно выраженной
представленности. Оно является смыслом, который предлагает этот образ. К этому смыс-
лу этого образа мы еще вернемся.
Теория мифа, предложенная Бартом, очень близка идеям создателя общей семан-
тики Альфреда Кожибского. Согласно автору фразы «Карта не есть территория» реаль-
ность (территория) несловесна, человек всегда имеет дело с индивидуальными объектами,
которые он объединяет в результате построения системы абстракций, закрепленных в
языке. Кожибский исходил из того, что все, что имеет наша психика – это нейронную ак-
тивность, обеспечивающую обратную связь результатов наших действий с реальностью, и
слова, обобщающие опыт психической активности. В силу исторической и индивидуаль-
ной инерции мы склонны отождествлять слова с реальностью, принимая создаваемые яр-
лыки за действительные вещи. Кожибский в работе «Наука и психическое здоровье» (Science
and Sanity), опубликованной в 1933 году, утверждал, что механизм отождествления
порядков абстракций, который естественен на очень примитивной стадии развития чело-
века, когда слово отождествляется с вещью, сохраняется в языке, что обычно не рефлек-
сируется людьми. Именно это смешение и является причиной формирования ошибочных
суждений, незрелых теорий и психических расстройств7
. К продуктам смешения карты с
территорией относятся и мифы в понимании Барта. В этом случае слова становятся пред-
ставителями реальности, формируя ту самую карту, которая воспринимается как фраг-
мент реальной территории.
Барт называет этот уровень метаязыком, т.е. надстраивающимся над первичными
языковыми средствами. Однако, как было отмечено семиологами (У. Эко, И. Пеццини и
др.) и признано в последствии самим Бартом, понятие метаязыка было использовано им
некорректно, и правильным, применительно к анализируемым явлениям, было бы гово-
рить о коннотации. Метаязык используется как средство рефлексии, описания первичного
языка, а коннотация создает добавочные смыслы, присоединяя их к первичным8
. Уровень
метаязыка характерен для научного познания и для самоанализа, позволяющего описы-
вать собственные переживания, процесс решения задачи, классифицировать объекты и
пр. В метаязыке сохраняется представление об условности наименования. Более точным
представляется утверждение Барта о том, что «миф похищает язык». Похищение происхо-
дит за счет того, что означающее теряет условную связь с означаемым, и некоторая ин-
формация становится безусловным выразителем совершенно определенного чувства,
идеи, значения. Но при этом связь между означаемым и означающим начинает рассмат-
риваться как естественная, непроизвольная, вытекающая из самого характера изображен-
ного объекта. «Означающее в мифе предстает в двойственном виде, будучи одновременно
смыслом и формой… При превращении смысла в форму из него удаляется все случайное;
он опустошается, обедняется, из него испаряется всякая история, остается лишь голая
буквальность… смысл низводится до состояния формы, языковой знак — до функции озна-
чающего в мифе»9
. Из образа «безумного гения», иллюстрируемого историей жизни
Врубеля или Ван Гога выпадает знание об отрицательной связи уровня психического рас-
стройства и творческой продуктивности, и остается лишь «голая буквальность», свиде-
тельствующая о том, что «художники — ненормальные». Миф, в понимании Барта, ничего
не скрывает и ничего не демонстрирует, «он деформирует, его тактика — не правда и не
ложь, а отклонение… не желая ни раскрывать, ни ликвидировать понятие, он его натура-
лизует… означающее как бы обосновывает собой означаемое»10
.
Эта трансформация заключается, в частности, в переводе создаваемых образов
(созданных семиотических конструкций) в разряд естественных категорий. Предметом
анализа Барта были образы массовой культуры, но он подчеркивал, что превращение
языка в миф есть общеязыковое свойство. В языке «уже имеется некоторая предрасполо-
женность к мифу – зачатки специфического знакового аппарата, призванного делать явной ту
интенцию, для которой он применяется»11
Это подтверждается и многочисленными эмпири-
ческими исследованиями, согласно которым «наивные испытуемые дифференцируют соци-
альные категории по принципу «естественного деления», что соответствует форме мыш-
ления, согласно которой категории, как считается, являются дискретными, неизменными,
биологически базируемыми, основанными на определении признаков, и исторически ин-
вариантными. Это онтологическое предположение о природе человеческого изменения
очень устойчиво, и распространяется на многие формы различия»12. Противопоставление
естественных и искусственных категорий основано на признании того, что референты
естественных категорий являются более или менее реальными сущностями, имеющими
объективные границы. Традиционным примером естественных категорий принято счи-
тать, например, цвет – для красного, синего и пр. цветов можно указать точное значение
цветовой волны. А, например, категории шизофрения и депрессия к естественным не от-
носятся. Все мы в том, что не является нашей специальностью, а иногда и в собственной
профессиональной деятельности 13
имеем склонность считать, что существующая сейчас
система понятий отражает реальность, а не наш способ эту реальность описывать. В этом
случае созданная людьми система категорий воспринимается как «естественная катего-
рия», как часть территории.
Срабатывает, как на то указывает Барт, главный принцип действия мифа — превра-
щение истории в природу, условного в безусловное. Это происходит следующим образом.
Содержанию, выраженному в дискретной форме, придается статус континуальной формы.
То, что могло быть расчленено на отдельные понятия и суждения, подкреплено доказа-
тельствами становится “просто убедительным”, действует непосредственно, через вызы-
ваемые ассоциации, соединение означаемого и означающего в единое целое.
Применительно к связи представлений о гениальности и безумии обоснование
этой связи подменяется конкретным образом «безумного гения». Этот образ теряет статус
конкретного и приобретает свойства всеобщего. То, что свойственно конкретному психи-
чески больному и одновременно гениальному художнику Врублю, становится атрибутом
общего понятия «гений». Гениальный безумец превращается в означающее, которое от-
сылает к романтической идее нерациональности творчества и осуждения социальных ра-
мок и норм, что можно считать смыслом этого образа. В этом случае популярность мифа
о гениальном безумце должна была бы отражать привлекательность безумия как таково-
го.
Однако параллельно с распространением представлений о неизбежной связи вы-
соких способностей с психическими расстройствами происходило все более жесткое нор-
мирование социальной и психической жизни человека на основе все большей власти пси-
хиатрии. Согласно исследованиям М. Фуко в современном обществе именно категория
безумия определяет содержание нормы и влияет на жизнь каждого, прежде всего через
характер медицинских и правовых актов. То, что мы подразумеваем под нормой – являет-
ся искусственным конструктом, созданным именно на основе создания «образа безумия».
«И как же сформировался образ этого человека? Только в результате психиатрического и
медицинского знания и психиатрической «нормализующей» власти»14
.
К 20 веку власть внешних границ и жестких правил, по мнению Фуко, сменилась
более мягкой, но более сильной и масштабной властью, когда психиатрия получила воз-
можность практически неограниченного вмешательства в жизнь людей начиная с раннего
детства. Произошло расширение власти психиатрии, которая сделала предметом своего
внимания и своих «решений» практически всю жизнь каждого человека – детство, сексу-
альность, область соблюдения норм. «Расизм, который рождается в психиатрии конца
XIX века, это расизм в отношении индивидов, которые, будучи носителями состояния,
особого рода отметины или недостатка, могут ни от чего независящим образом передать
своим потомкам непредсказуемые последствия болезни, которые они несут в себе»15. То,
что раньше расценивалось как хулиганство или преступление сегодня можно считать
«асоциальной психопатией». Фуко называл это патологизацией нормы. «…Психиатрия
превращается в общую инстанцию анализа поведенческих проявлений. … Психиатрия
становится общей инстанцией контроля над поведением, постоянным судьей над поведе-
нием в целом…»16 (Фуко, 2004: 366)
Как представляется, смысл мифа о гениальном безумце имеет отношение к важ-
нейшим вопросам нормы и границ нормы, связанным с процессами понимания человеком
самого себя, процессам самокатегоризации.. Согласно автору теории самокатегоризации
Дж. Тернеру, создавая социальные категории, человек строит образ самого себя. В основу
теории самокатегоризации, по словам Тернера, положен анализ «Я» и отношений между
«Я», социальных норм и социального контекста. «Один из аспектов «Я» – когнитивный
аспект, система представлений о себе, которые человек использует, чтобы определить се-
бя. Понимание самого себя можно рассматривать как самокатегории, или самокатегори-
зации: когнитивные группировки присущих самому себе признаков и представление само-
го себя как идентичного, аналогичного, эквивалентного некоему определенному классу
стимулов, отличному от другого класса стимулов»17
.
Основным принципом теории самокатегоризации считается принцип метаконтра-
ста, согласно которому категория задается особенностями группы сравнения. Соответ-
ственно, характеристики группы сравнения приобретают особое значение. Самокатегори-
зация – это «активный, динамичный процесс, компоративный по своей сути, вариабель-
ный, контекстуальный и соотнесенный с определенной системой отсчета»18. Активность
процесса самокатегоризации заключается, в частности, в том, что в результате не только
изменяется представление человека о себе, но и изменяется сама социальная реальность.
Наше знание о себе может быть представлено как система социальных категорий,
которые мы к себе применяем. Социальные категории – это категории, которые структу-
рируют социальную реальность, определяют положение человека в социальной системе,
задают «сетку координат». К социальным категориям относятся категории возраста, пола,
социального положения, семьи, родственников, этнической принадлежности, а так же ка-
тегории врожденного — приобретенного, нормы и патологии, болезни и здоровья.
Они, как правило, включают в себя опору на некоторые объективные признаки, но
обладают высокой культурно-исторической изменчивостью и имеют слабо дифференци-
рованные границы.
Если говорить о социальной реальности и социальных категориях в терминах от-
ношения карты и территории Кожибского, то придется признать, что в этом случае карта
и территория взаимно зависят друг от друга и что существуют процессы, за счет которых
карта (система социальных категорий) изменяет территорию (социальную реальность и
личность человека). Как корабль назовете, так он и поплывет! То есть, от того, как чело-
век определяет себя, с чем сравнивает, где проводит границу, зависит и то, чем он в ре-
альности является.
Возвращаясь к мифу о гениальном безумце, отметим, что он включает в себя та-
кие категории как «психическое здоровье», «психическая болезнь», «гениальность». Эти
категории занимают важное место в процессе самокатегоризации и, вместе с тем, вос-
принимаются большинством людей как естественные категории, содержание которых
очевидно.
Обычно мы не затрудняем себя поисками точных непротиворечивых определений
очень многих понятий, воспринимаемых как естественные категории, таких как «мужчи-
на», «женщина», «родственник», «псих» и пр. Эти понятия кажутся интуитивно ясными
до той поры, когда не возникает необходимость построить дифференциацию между этими
понятиями. Оказывается, что это совсем не просто. Например, в известной игре, в которой
судье (экзаменатору) нужно, задавая письменные вопросы игрокам, решить, кто из них
мужчина, а кто женщина при условии, что один из них, допустим мужчина, стремится вы-
дать себя за женщину. Игроков судья не видит, они сидят в других комнатах. Экзамена-
тор может задавать следующие вопросы: «Скажите пожалуйста, какой длины ваши воло-
сы?». Если вопрос попал к мужчине, стремящемся ввести экзаменатора в заблуждение, тот
может ответить что-нибудь вроде «мои волосы коротко пострижены и самые длинные
прядки длиной около девяти дюймов»19. В этой игре судье и игрокам приходится опи-
раться на свое представление о том, чем могут отличаться ответы мужчины и женщины и
выбирать наиболее надежные критерии. Так, в приведенном примере игрок исходит из
того, что женщинам в большей степени, чем мужчинам свойственно употреблять умень-
шительные суффиксы. Эту игру можно очень легко воспроизвести, и опыт покажет, что
найти эти критерии достаточно сложно.
Именно на эту игру (про различение мужчин и женщин) ссылался Алан Тьюринг
для того, чтобы прояснить суть своего знаменитого теста. В 1955 году статье «Вычисли-
тельные машины и разум» (Computing Machinery and Intellegence), опубликованной в жур-
нале «Mind» Тьюринг, рассуждая о возможности создания искусственного интеллекта, за-
явил, что если мы не можем различить А и В, то значит А = В, если мы не сможем найти
различия в мышлении человека и машины, то значит созданная машина мыслит как чело-
век. Операционализируя свое утверждение Тьюринг и предложил этот тест, процедуру,
позволяющую сравнивать результаты мышления машины и человека. По условиям теста
судья (человек, принимающий решение о различии) переписывается с двумя собеседни-
ками, один из которых — человек, другой — компьютер. Судья по результатам переписки
должен определить, кто есть кто, а каждый из собеседников стремится, чтобы человеком
признали его. Тьюринг утверждал, что если судья не сможет отличить ответы человека от
ответов машины, следует признать, что различий в мышлении человека и мышлении ма-
шины не существует. Тьюринг полагал, что к 2000 году компьютер с оперативной памя-
тью 119,2 МБ в ходе 5-минутного теста сможет обмануть судей в 30% случаев. Но до
настоящего времени тест Тьюринга еще не пройден, правда, и условия испытания посто-
янно усложняются.
Тест Тьюринга интересен не только в контексте споров о природе искусственного
интеллекта. Представляется, что лежащая в его основе модель имеет гораздо более широ-
кое значение, объясняющее характер взаимодействия карты и территории в социальной
реальности.
Структура ситуации (теста Тьюринга и этой игры) включает в себя следующие
элементы: 1. Судью, задающего вопросы. 2. Машину, отвечающую на вопросы и стоящих
за ней людей, написавших для этой машины программу. 3. Карту, на которую нанесены
границы предметных областей «человек» и «машина». 4. Территорию, в качестве кото-
рой выступает представление человека о себе самом.
В принципе, тест Тьюринга может быть пройден или не пройден только в том слу-
чае, если есть возможность построить карту, отражающую реальные границы террито-
рии. Если можно будет определенно сказать, что вот эта граница относительна, и искус-
ственный интеллект не отличимый от человеческого может быть создан (то есть можно
построить абстракции более высокого порядка, на которых этих границ нет), а вот эта
граница — абсолютна и не преодолима. Это предполагает, что вообще возможна полная и
окончательная карта предметной области «человек». И что эта территория — предметная
область «человек» независима от карты, от самокатегоризации. Но в этом тесте карта
устроена так, что сформулированное различие (нанесенная граница) изменяет террито-
рию. Как было отмечено выше, самокатегоризация динамична, контекстуальна и компа-
ративна. Проведение границ, формулировка различий изменяет и человека. Хотя судья и
создатели машин имеют одну и ту же карту, но карта судьи меняется быстрее.
Например, если судья считает, что машина не может ошибаться, то ответ «5» на
вопрос «Сколько будет 2 х 2?» судья сочтет ответом человека. Но вслед за формулиров-
кой такого рода вопросов изменяются и действия тех, кто создает машину. Они задают в
программе опцию неверных ответов, и на следующем шаге машина начнет делать ариф-
метические ошибки, сходные с ошибками человека. Эта граница перестает разграничи-
вать категории (перестает работать), что изменяет карту и заставляет искать новые грани-
цы.
Вычислительная техника и развивается, в частности, вслед за развитием знаний о
психике человека. Показательна история разработки принципа нейронных сетей компь-
ютера. В 1943 году У. Маккалох (W. McCulloch) и У. Питтс (W. Pitts) в работе «Логиче-
ское исчисление идей, относящихся к нервной деятельности» предложили математиче-
скую модель нейрона и сформулировали принципы построения искусственных нейронных
сетей, согласно разработанной ими модели функционирования головного мозга. Далее
психолог и физиолог Дональд Хебб в 1949 году описал процесс обучения как результат
формирования новых связей в сети нейронов головного мозга. В 1957 году физиолог
Фрэнк Розенблатт (F. Rosenblatt) предложил свою модель нейронной сети — персептрон,
и созданную на ее основе архитектуру первой в мире модели нейрокомпьютера Mark. За-
тем биофизик Дж. Хопфилд (J. Hopfield) в 1982 году предложил более совершенную ар-
хитектуру нейронной сети, моделирующую ассоциативную память человека. Отметим,
что эти все исследования касались изучения психики человека. А в 1985 появились пер-
вые коммерческие нейрокомпьютеры, например, Mark III фирмы TRW (США), в которых
был использован принцип нейронных сетей.
Иначе говоря, судья, опирающийся на представление об отсутствии в памяти ма-
шины ассоциативных связей, проиграет на следующем шаге, когда устройство машинной
памяти будет преобразовано в соответствии с тем, что стало известно о памяти человека.
Сформулированное различие между категориями в этом случае является основанием для
того, чтобы изменилось содержание категорий и это различие потеряло актуальность. В
результате судья (человек, стремящийся построить представление о себе как отличаю-
щемся от машины) вынужден строить новые границы, которые также будут преодолены
создатели машины, и эти границы тоже изменяют содержание категории «человек». Раз-
личия в мышлении человека и машины, выявленные таким образом, становятся основа-
нием для совершенствования «харда и софта», машин и программного обеспечения.
Накопление знаний об устройстве психики человека и процессах мышления позволяет
постоянно усовершенствовать машину.
Но пока совершенствуются машина и программа, изменяется и знание о природе
человека и сам человек, так как тот, кто знает о своих ограничениях, уже не совпадает с
этими границами. Судья, задавая следующий вопрос, уже учитывает произведенные в
машине модификации и вынужден искать новые критерии, развивая, таким образом, пред-
ставление о том, как мыслит человек.
Подобные задачи интересны тем, что в процессе их решения игроки вынуждены
воспроизводить имеющиеся у них представление о содержании понятий «человек», «ма-
шина», «мужчина», «женщина» и др. Эти понятия не являются «естественными катего-
риями», не существует единственно правильного, созданного раз и навсегда содержания
этих понятий. В процессе формулировки точных дефиниций происходит изменение со-
держания определяемого понятия. Тест Тьюринга – это, как представляется, частный слу-
чай общего механизма производства знаний человека о себе. Компьютерный интеллект не
является единственным элементом, с которым мы себя сравниваем для того, чтобы по-
нять, кем мы являемся. Для того чтобы изменения «территории» происходили, необхо-
димо отсутствие жестко закрепленных различий между категориями (элементами сравне-
ния) и стремление эти различия построить.
В случае мифа о гениальном безумце речь идет о категориях нормы и патологии,
границы между которыми институционально закреплены в медицинских документах. Но
вместе с тем эти границы чрезвычайно подвижны. В 20 веке международная классифика-
ция болезней (МКБ), включающая и описание психических заболеваний, изменялась уже
10 раз.
Изменение происходит по разным причинам, но необходимо признать большой
вклад, вносимый эмоциональной сакрализацией безумия. В отношении психической па-
тологии в европейской культуре действует две противоположные тенденции. Одна из них,
описанная М. Фуко, состоит в репрессии всего, что отличается от нормы и сближения па-
тологии с преступностью. Но одновременно существует и противоположная тенденция,
заключающаяся в сакрализации безумия, борьбе с психиатрией как таковой и пр.
Эта тенденция имеет своих сторонников среди психиатров. К. Ясперс еще в соб-
ственно психиатрической работе «Общая психопатология», рассуждая о сложности опре-
деления границ здоровья и болезни в области душевной жизни, отмечал потенциальную
продуктивность психических расстройств. В 1913 году он писал, что «безумие и психо-
патия обретают человеческое измерение в тех случаях, когда в человеке обнаружено со-
знание пропасти, которая есть в нем, когда он уже не верит в возможность справедливого
устроения мира, когда в нем не осталось идеальных представлений о «человеческом», ко-
гда в нем нет отчетливой мировоззренческой позиции. Безумие и психопатия – это та дей-
ствительность, в контексте которой проявляются возможности, скрываемые здоровым че-
ловеком от самого себя. Здоровый человек оберегает себя от этих возможностей. Но здо-
ровый человек, держащий границы своей души открытыми, исследует в психопатологиче-
ских явлениях то, что он сам – потенциально – собой представляет, или то чуждое и дале-
кое, что становится для него существенным как послание из-за этих границ»20. Безумие –
это иные возможности, утверждает Ясперс, и для здорового человека полезно не отвергать
того, что может дать опыт душевнобольных. А значит, состояние болезни имеет особую
ценность. Доказательства, на которые опирается Ясперс, вполне традиционны. «Верим ли
мы в подлинность этой разверзающейся глубины, этого божественного сознания, которым
наделены лишь подобные душевнобольные?»21
– задает риторический вопрос автор. В
качестве аргумента, который бы заставил верить этой разверзающейся глубине, он указы-
вает на падение духовности, на то, что мы живем во «времена людей, отличающихся
умышленной скромностью и поддельной, оформляющей вакхический опыт дисципли-
ной». В этих обстоятельствах «шизофрения является условием некоей подлинности в тех
областях, где в не столь развязные времена и без шизофрении могла сохраняться подлин-
ность восприятия и изображения»22
. Логика такого утверждения понятна. Мнения о том,
что безумие обладает ценностью, обычно обосновывается отрицательной оценкой «наше-
го времени» как лишенного духовности, нравственности и пр. Если мир устроен плохо, то
быть адекватным этому плохому миру – недостаточно. Несоответствие плохому, если
следовать формальной логике – правильно. Необходимо выйти за пределы разумного ми-
ра и найти там то, чего недостает разуму. И это должно быть что-то, обладающее вечной
трансцендетной ценностью. «Такие люди – благо для нас, если мы воспринимаем этот зов
их экзистенции, этот импульс самосохранения – и если мы находим в их работах, как и во
всем, что рождено подлинным, взгляд в абсолютное, которое всегда скрыто и открывается
лишь в таких предельных воплощениях»23. Проследим за характером аргументации. Есть
некоторое явление – содержание бреда. Содержание противоречит тому, что доступно
нормальному восприятию и мышлению. О ценности содержания бреда мы ничего досто-
верного принципиально не можем знать. Но именно потому, что это содержание непрове-
ряемо разумом – делается вывод о том, что оно открывает доступ к чему-то более высо-
кому.
Идеи ценности безумия поддерживает сформировавшееся в середине 20 века дви-
жение «антипсихиатрии». Одним из лидеров этого движения стал психиатр Р. Лэйнг пы-
тавшийся создать собственный метод работы с больными, при котором отсутствовало бы
принуждение и больным предоставлялась бы возможность «пройти через психоз». Со-
гласно Лэнгу проблема заключается во все усиливающемся несовершенстве современной
культуры. «Мы живем в век тьмы. Состояние нынешней тьмы есть состояние греха – то
есть отчуждения, или отстранения, от внутреннего света»24. Преодоление этой греховно-
сти возможно, по мнению Лэнга, лишь путем обращения к внутреннему опыту непосред-
ственного переживания присутствия Бога, непосредственного переживания веры. Но этот
опыт доступен только тем, кого общество считает больным. «Быть сумасшедшим не зна-
чит обязательно быть больным, несмотря на то, что в нашей культуре эти две категории
смешиваются. … Переживание, которое личность может впитывать, пока для других она
является просто сумасшедше-больной, может быть для нее настоящей манной небес-
ной»25. А значит, болезнь обладает особой ценностью для окружающих как потенциаль-
ное средство спасения человечества от болезни духа. «Сумасшествие – не обязательно
разрыв. Оно может стать также и прорывом. Потенциально это освобождение и обновле-
ние, но также порабощение и экзистенциальная смерть»26. В качестве доказательства Лэнг
ссылается на опыт мистиков и религиозных мыслителей. Лэнг рассматривал сумасше-
ствие как прорыв к иному миру, как способ непосредственного переживания трансцен-
дентных ценностей. И совершенно закономерно делает вывод о том, что безумие не надо
лечить, необходимо присоединяться к бреду и помогать впавшему в психоз человеку
проходить внутренний духовный путь.
Лэнг в сотрудничестве с А. Эстерсоном и Д. Купером основал Кингсли Холл –
«антигоспиталь», общину, в которой шизофреники и врачи жил вместе, без какой-либо
иерархии. Идеи Лэнга вошли в моду. «Эта романтическая, но бессмысленная теория в 60-е
годы отвечала духу многих радикалов» 27. Стоит отметить, что «Лэнг не предлагал уни-
чтожить психиатров как класс, тем более что сам считал себя психиатром и психотерапев-
том. Однако он предпринял попытку создания радикально иной системы помощи душев-
нобольным»28. Попытка не удалась, община распалась, а с начала 70-х Лэйнг перестал
писать о психопатологии, что объясняют разными причинами. Как отмечает Э. Тори, «с
возрастом Лэйнг все больше разочаровывался в своей теории и начал пить»29
.
Близкую позицию занимал психиатр и философ медицины Томас Зац (Thomas
Stephen Szasz), утверждавший, что психических болезней не существует, если нет органи-
ческих нарушений. Зац, в полном согласии с Фуко, отмечал, что понятии болезни приме-
нительно к безумию – это всего лишь метафора, следствием которой стало размещение
«сумасшествия» в рамках медицины. «В действительности, бесчисленные «проблемы су-
ществования» — многие из которых prima facia являются следствием конфликтов, свя-
занных с личными амбициями, моральными ценностями, социальным контролем и подоб-
ными психологическими и социальными факторами, — классифицируют как психические
болезни. Однако их столь же трудно свести к патологическим неврологическим или
нейрофизиологическим процессам или «объяснить» наличием таких процессов, как и
многие другие паттерны поведения человека, которые не маркируются как психические
заболевания»30
.
При некотором сходстве между взглядами Ломброзо и Ясперса, Лэйнга, Заца и
других сторонников признания ценности безумия, есть существенное различие. Если
Ломброзо строил доказательства своей теории на анализе психических заболеваний тех,
кто уже проявил гениальность в совершенно конкретных продуктах, то Лэйнг, вслед за
Ясперсом, утверждает, что сама болезнь и продукты бреда являются ценными. Можно
заметить, как возрастает ценность безумия. От признания неизбежности болезни как
платы за гениальность – к утверждению, что безумие открывает доступ к иным мирам,
недоступным греховным обывателям.
Идеи антипсихиатрии являются крайностью и мало пригодны для реального внед-
рения в практику. Но они существенно изменяли и изменяют социальную реальность,
привлекая внимание общества к нарушению прав душевнобольных, стимулируя гумани-
зацию психиатрии и постоянный пересмотр критериев нормы и патологии. Наряду с ми-
фом о гениальном безумце они способствуют более внимательному отношению к тем,
кто чувствует и ведет себя иначе.
Иллюстрацией происходящих изменений может служить история, показанная в
известном фильме Б. Левинсона. «Человек дождя». Один из героев фильма, Чарли, вне-
запно узнает, что у него есть старший брат, Раймонд, аутист, которому умерший отец за-
вещал все огромное состояние. Раймонд живет под присмотром врачей, в специальной
клинике. Бизнес Чарли идет плохо, и он похищает брата из больницы, стремясь получить
справедливую, на его взгляд, часть наследства. За время совместного путешествия про-
исходит много событий, но Раймонд остается таким же, как и был, общение с братом и
его девушкой не вызывает у него особых чувств. Он не стал более адаптированным и воз-
вращается в больницу. Но Чарли меняется. Общение с аутистом пробуждает у Чарли
братские чувства, учит понимать и ценить других.
История институционализации безумия, описанная Фуко, началась с жесткой се-
парации больных и здоровых. Постепенно граница между нормой и патологией станови-
лась все более относительной. Немаловажную роль в этом процессе сыграла «Психопа-
тология обыденной жизни» Фрейда, показавшая принципиальную близость психических
реакций тех, кого принято считать здоровыми и тех, кто имеет диагноз. За последние де-
сятилетия в значительной степени изменились в сторону либерализации критерии обяза-
тельной госпитализации людей с психическими расстройствами, постоянно пересматри-
вается психиатрическая таксономия.
Распространение идей ценности безумия не приводит к реальному повышению
ценности душевных расстройств. Вклад этих идей заключается в изменении самого об-
щества, которое, будучи вынужденным постоянно пересматривать границы нормы и пато-
логии, изменяет и представление о человеке в целом.
Барт, говоря о мифе, отмечал, что «мифология несомненно есть способ быть в со-
гласии с миром – не с тем, каков он есть, а с тем, каким он хочет себя сделать»31
. Миф
прерывает процесс познания реальности, заменяя его предъявлением того, что хотелось
бы видеть как реальность. Приведенные Бартом примеры вполне убедительны. Миф по-
хищает язык, утверждал Барт. Но в этом похищении содержится не только отказ от ре-
флексии.
Как представляется, в некоторых случаях сконструированные таким образом мифы
не останавливают познание, а запускают механизм бесконечного продуцирования содер-
жания, ускользающего от знаковой категоризации.

1 Дернер К. Гражданин и безумие. М., 2006. С. 285.
2 Ломброзо Ч. Гениальность и помешательство. Ростов на Дону. 1997. С. 19.
3 Там же. С. 24.
4 Кречмер С. Гениальные люди. СПб., 1999. С. 22.
5 Шувалов А. Безумные грани таланта. Энциклопедия патографии. М., 2004. , Шумский Н. Врубель. Жизнь
и болезнь. СПб. 2001.
6 Барт Р. Мифологии. — М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1996. С. 239.
7 Korzybski A. 1995.. Science and Sanity: An Introduction to Non-Aristotelian Systems and General Semantics
(International Non-Aristotelian Library). 1995.
8 Там же. С. 18.
9 Там же. С. 242.

10 Там же. С. 255.
11 Там же. С. 258.
12 Haslam, Nick, Louis Rothschild, and Donald Ernst. «Essentialist Beliefs about Social Categories.» British Journal
of Social Psychology 39 (2000): 113-127
13 Эта Ahn, W., Flanagan, E., Marsh, J. K., & Sanislow, C. (2006). Beliefs about essences and the reality of mental
disorders. Psychological Science. 17, 759-766; Kim, N. S., & Ahn, W. (2002). The influence of naive causal
theories on lay concepts of mental illness. American Journal of Psychology, 115, 33-65.
14 Фуко М. Интеллектуалы и власть. М. 2002. С. 191 – 192.
15 Фуко М. Ненормальные. СПб., 2004. С. 376 – 377.
16 Там же. С. 366.
17 Тернер Дж. Социальное влияние. СПб., 2003. С. 216 – 217.
18 Там же. С. 222.
19 Тьюринг А.М. Вычислительные машины и разум // Глаз разума. Сб. Статей под ред. Ховштадтер Д., Де-
нет Д. Самара, 2003 С. 48.
20 Ясперс К. Общая психопатология, М., 1997. С. 938 – 939.
21 Там же. С. 237.
22 Там же. С. 237.
23 Там же. С. 238.
24 Лэнг Р. Расколотое «Я». М., 1995. С. 310.
25 Там же. С. 310.
26 Там же. С. 310.
27 Торри Э. Ф. Шизофрения. СПб., 1996. С. 222.
28 Загородная Е. Лейнг горечи и крепкой закваски. Предисловие переводчика // Лэйнг Р.Д. «Я» и Другие.
М., 2002. С. 10.
29 Торри Указ. Соч. С.222.
30 Зац. Т. Миф о психической болезни // Корсини Р., Ауэрбах А. Психологическая энциклопедия. М., 2005.
С. 453.
31 Барт. Указ. соч. С. 284.

Десятка самых значимых фильмов в истории спецэффектов

Категории: Новости, Статьи

Специально для ВШ [ХПМТ] наша преподавательница, искусствовед и кинокритик Надежда Маркалова, составила топ фильмов, оказавших принципиальное влияние на развитие спецэффектов, и объяснила свой выбор.

Кино – один из самых технологичных видов искусства: самим своим рождением кинематограф обязан технологиям и научно-технической революции. Технологии становились такой же частью киноязыка, как звук, цвет или стерео 3D. Наш список – хронологический, потому что расставить ленты в порядке значимости не представляется возможным: при создании каждой использованы разработки, сделанные на предыдущей картине. Не будь первой, не было бы следующих.

 «Путешествие на Луну» (1902) – «Завоевание Полюса» (1912)

мельес

Короткометражки Жоржа Мельеса, отца спецэффектов, по праву занимают первую строчку нашего топа. Обычно вспоминают одну из ярчайших работ волшебника кино – «Путешествие на Луну», но технологически «Завоевание Полюса» как минимум не менее интересно: здесь у него применены движущаяся декорация и огромная марионетка. Эволюционно эта движущаяся декорация – предтеча сворачивающихся улиц «Начала», а огромная марионетка предвосхитила появление всех монстров в кино.

«Метрополис» (1926)

1454065720-56ab48382c902-013-metropolis-theredlist

Немой шедевр Фрица Ланга был большим шагом в плане технологий создания иллюзии на экране. Для его создания применили зеркально-перспективное совмещение, анимированные дорисовки, макеты с методом усиленной перспективы и – впервые в кино! – работающую рир-проекцию (технология проецирования ранее отснятого фонового изображения на полупрозрачный экран на просвет – то есть сзади этого экрана – для повторной его съемки в составе комбинированного кадра). Иными словами, технологически картина толкнула кинематографистов на новую ступень развития.

«Кинг-Конг» (1933)

King-Kong-03

В 1933 году эта картина была «Звездными войнами» своего времени. Для ее создания применили покадровую анимацию (а эволюционно покадровая анимация напрямую связана с динозварами «Парка юрского периода» и таким образом – с любой компьютерной анимацией существ и персонажей дня сегодняшнего), студия RKO впервые применила рир-проекцию, а также все другие известные на то время методы совмещения разных изображений. Фильм вдохновил на выбор профессии многих кинематографистов следующих поколений, самым ярким из которых был Рэй Харрихаузен.

«Планета бурь» (1961)

9929_original

Наш гений технической киномысли Павел Клушанцев намного опередил свое время. Еще в 1961 году он делал эффекты, над которыми позже ломал голову Стэнли Кубрик. Не говоря уже о том, что Джордж Лукас считает его «отцом «Звездных войн». Метод изображения невесомости был прост и дешев, но уже тогда можно было увидеть в  нем современную «Гравитацию». Его вездеход на воздушной подушке повторяется в «Звездных войнах». А уж лава в исполнении… теста с соседнего хлебозавода – кто еще мог бы до такого додуматься?

«2001: Космическая одиссея» (1969)

excavacion

Шедевр Стэнли Кубрика опередил свое время и стал предтечей ренессанса в спецэффектах, который произойдет только после выхода «Звездных войн». Но именно здесь модели космических кораблей были не только физически верно освещены, но и были сняты с помощью весьма грубой, но все же системы контроля движения камеры, по-настоящему превратившейся в технологию только в 1977 году. Уникальным изобретением стала фронт-проекция: метод проецирования ранее отснятого изображения  на специальный ретрорефлекторный экран из скочлайта, отражающий 100% световых лучей точнехонько в сторону их источника.

«Звездные войны» (1977)

star-wars-a-new-hope-image-1

Список кинематографистов, после просмотра этого шедевра выбравших кино своей профессией, будет размером с телефонную книгу. Среди них, например, Джеймс Кэмерон  и Джей Джей Абрамс. Именно на съемках этого проекта формировался весь кинематограф 80-х. 99% кадров со спецэффектами до «Звездных войн» были статичными. И только здесь кинематографисты научились снимать комбинированные кадры так, как снимают обычные сцены на улице – движущейся камерой. Сегодня мы считаем это в порядке вещей, потому что технологически кино стоит на плечах команды ILM, основанной Лукасом. Именно они довели до совершенства систему оптического композитинга и подарили миру возможность делать кадры невиданной доселе сложности.

«Терминатор 2: Судный день» (1991)

1026346907

Этот фильм – центральный в процессе революции технологии визуальных эффектов и их перехода на цифровые рельсы. Впервые с помощью компьютерной графики был создан полностью компьютерный персонаж. Если в своем предыдущем фильме «Бездна»Джеймс Кэмерон мог просто вырезать из фильма те несколько сцен, в которых присутствует компьютерная тварь, – если бы она не получилась, то здесь этого сделать было нельзя. Более того, он намеренно ввел в сюжет такого персонажа, зная, что технологии уже могут это осилить! То есть, в данном случае большая часть сюжета фильма родилась благодаря тому, что технология CGI (computer generated imagery, «компьютерная графика») уже существовала как часть кино. Именно этот фильм сделал возможным и «Парк юрского периода», и «Жизнь Пи», и «Книгу джунглей».

«Парк юрского периода» (1993)

Luchshie-filmyi-v-retsenziyah-Park-yurskogo-perioda-Jurassic-Park-1993-1

Да, здесь всего 4 минуты компьютерных динозавров, всего 55 кадров с CGI, над которыми команда двух студий работала целый год. Но они стали настоящей революцией в визуальных эффектах: впервые кинематографисты воссоздали с помощью графики живое существо. До этого все создаваемые с помощью CGI объекты были нереалистичными, они состояли из воды или металла или пластика, иными словами, из неорганических материалов. Но здесь впервые на компьютере была воссоздана реалистичная кожа живых существ. Не говоря уже о том, что кинематографисты впервые столкнулись с проблемой «вписывания» компьютерных зверей в реальную среду.

«Аватар» (2009)

8eebd8f77a2701b30f1f779752a

Да, синие пришельцы на далекой-далекой планете сюжетно являются несколько вторичными, но технологически эта картина совершила квантовый скачок. Помимо разработки нескольких программ (например, MARI – программа для создания текстур, с помощью которых создавали реалистичную кожу жителей Пандоры, – совсем  нетривиальная задача), на этом проекте было внедрено несколько других разработок, кардинально изменивших возможности кинематографистов. И это не только технологии захвата движения и лицевой мимики. Главной разработкой здесь стала виртуальная камера – технология, позволяющая режиссеру видеть то, чего нет и никогда не будет в действительности, – виртуальные декорации, и вписывать в них живых актеров, равно как и компьютерных существ.

 «Жизнь Пи» (2012)

big_thumb_3f3538a3b5937ffecc660ae0e87951a6

Здесь впервые компьютерных животных стало невозможно отличить от настоящих. Один из главных персонажей фильма –компьютерный тигр – абсолютно реалистичен. Эта работа потребовала трех лет разработок в области создания компьютерной шерсти, взаимодействующей с компьютерной водой. Ни для одного фильма на то время не делали такого количества компьютерных симуляций.

 

Если говорить серьезно, всю историю развития кино технологий невозможно уложить в десяток картин, и между этими фильмами есть еще по несколько сотен очень важных. Но об этом мы поговорим в курсе лекций по истории спецэффектов.