Колотаев В.А.

Вариант поиска устойчивой идентичности на примере персонажей фильма Н. Кудряшовой «Пионеры-герои»

Стадиальная модель развития идентичности позволяет анализировать и пони­мать новейшее отечественное кино как медийную среду, в которой воспроизводят­ся кризисные состояния субъекта российской культуры и отражаются попытки об­рести четкое основание своей идентичности. На примере фильма «Пионеры герои» (реж. Н. Кудряшова) рассматривается процесс формирования постсоветской иден­тичности. Попытки обрести идентичность и наполнить смыслом жизнь в настоящем оказываются безуспешными.

Ключевые слова: стадиальная модель формирования идентичности, протоиден­тичность, репродуктивная идентичность, продуктивная идентичность, метапро- дуктивная идентичность, способы выживания.

 

Variant of the search of stable identity on the example of N. Kudriashova’s film “Pioneers-heroes” characters

The model of stages in identity development allows us to analyse and conceptualize new Russian cinema as media system, representing crisis conditions of the Russian culture subject, as reflection of attempts to find stable basis of the identity. Analysing the film “Pioneers heroes” (Pionery geroi, 2015, dir. N. Kudriashova) explicates forming of the post-Soviet identity. The current social situation gives no success to identity search and sense of life constructing.

Keywords: the stage model of identity development, proto-identity, reproductive identity, productive identity, metaproductive identity, ways of surviving.

Ссылка для цитирования: Колотаев В.А. Вариант поиска устойчивой идентичности на примере персонажей фильма Н. Кудряшовой «Пионеры-герои»// Дом Бурганова. Пространство культуры. 2015. № 4. С. 18-27.

Скачать в формате PDF

Заканчивается четверть века существования России в новой госу­дарственности, однако поиски собственной идентичности, хотя бы при­близительного направления развития и внятной системы ценностей еще продолжаются. И все это время общество живет в состоянии кризиса идентичности, что само по себе должно было бы быть продуктивным со­стоянием, стимулируя процесс рефлексии оснований идентичности и осо­знанного построения новой, более гибкой и менее зависимой от внеш­них условий. Декларируемый сегодня «не западный» путь и не западные системы ценностей не позволяют такое определение построить, так как определение через отрицание невозможно—это логическая ошибка.

Собственно, состояние неопределенности сегодня характерно для всей европейской культуры, представители которой столкнулись с то­тальной подвижностью всех основ идентичности. В настоящее время почти все, что ранее могло составлять основу самоопределения, мо­жет быть предметом произвольного или не произвольного изменения. Меняется социальный строй, изменяются границы государств, люди переезжают из одной культуры в другую, изменение профессии в те­чении жизни становится обыденностью, люди меняют пол и пр. По­вышается уровень самодетерминации (Ryan, R. M., & Deci, E. L.,2000).

Уровень самодетерминации определяет уровень автономии лич­ности по отношению к социальному окружению. В коллективист­ских культурах (Триандис) человек воспринимает себя прежде всего как часть определенной социальной группы, и большую часть этих групп он не может самостоятельно вбирать. Принадлежность к груп­пе, в свою очередь, задает основное содержание его жизни, начиная от правил поведения и кончая целями и ценностями. Изменение этих правил не рассматривается как возможное. При высоком уровне ав­тономии, в индивидуалистических культурах человек рассматривает себя как относительно независимого от группы

Энтони Гидденс назвал это состояние «постсовременностью» «Ко­гда влияние традиций и обычаев в мировом масштабе ослабевает, ме­няется и сама основа самоидентификации—ощущение себя как лич­ности. В более традиционных условиях ощущение себя как личности поддерживается за счет стабильности социального положения индиви­да в рамках сообщества. Когда традиции теряют силу, и преобладает свободный выбор образа жизни, это не может не затронуть и ощущение человеком себя как личности. Он должен активнее, чем раньше созда­вать и воссоздавать собственную идентичность» (Гидденс, 2004, с. 63)

Результатом этих изменений стало формирование личностной иден­тичности нового типа. Психолог Роберт Лиффтон назвал ее «протеевская идентичность», предполагающая изменчивость и многообразие Я. Носи­тель протеевской идентичности сам выбирает основания для своего при­соединения к человечеству и может сам изменять эти основания, если со­чтет нужным. «Протеевское Я представляет собой альтернативу насилию, которое всегда связано с абсолютными качествами и, в этом смысле, ве­дет в тупик. Протеанизм, напротив, дает возможность избежать тупиков, он включает в себя выбор—предполагая формирование собственных ос­нований для своего присоединения к человечеству» [Lifton, 1993, 11-12].

Исходя из того, что характер построения идентичности культур­но детерминирован, а развитие культуры включает в себя и последо­вательное увеличение степени самодетерминации личности, способ­ности самостоятельно выбирать для себя основания для построения идентичности, была предложена периодизация развития идентично­сти [Колотаев, Улыбина, 2112], в которой протеевская идентичность соответствует высшему уровню построения идентичности.

Уровни идентичности различаются по уровню рефлексии оснований построения идентичности, природе этих оснований, отношению к гра­ницам своей группы и возможности перехода и изменения этих границ.

На уровне протоидентичности субъект еще не выделяется из со­циума, идентичность не рефлексируется, имеющееся состояние вос­принимается как естественное и единственно возможное. А все дру­гое —как не человеческое.

Следующий уровень—репродуктивной идентичности, предпола­гает опору преимущественно на прошлое и стремление следовать тра­дициям. Субъект считает себя человеком/хорошим человеком в той степени, в которой он похож на героических предков и следует канону.

На уровне продуктивной идентичности идеал уже конструирует­ся, переносится в светлое будущее и субъект стремиться быть таким, каким должен быть «настоящий человек», «настоящий коммунист», настоящий мужчина и пр.

Завершающий вариант—Метаидентичность предполагает, что че­ловек уже обладает достаточно высоким уровнем рефлексии и осо­знает, как создаются правила, по которым он живет, и он сам может эти правила создавать. Основания для идентификации сознательно выбираются, и человек понимает, что они могут быть изменены. Что можно менять профессию, место жительства, можно любить или не любить членов своей семьи, можно соглашаться или не соглашаться с целями, ценностями и действиями своей группы (семьи, государ­ства…) и при этом оставаться самим собой. Люди с другой идентич­ностью рассматриваются как равные. Обладая протеевским Я, носи­тели метаидентичности принимают, согласно Лифтону, плюрализм духовности, оставляя возможности для сомнений и неуверенности и ставят акцент на персональной ответственности. (Lifton, 1993, c 127)

Однако существовать вне системы идентификаций сложно и люди часто переживают тревожность, если не имеют возможности опирать­ся на самих себя, а внешних опор найти не получается. Возникает риск регресса к более ранней стадии, но при этом опыт пребывания в ситуации метаидентичности и вынужденное движение вниз накла­дывают отпечаток и получившаяся форма идентичности уже плохо выполняет функцию адаптации.

Возможность жить в системе подвижной, изменяемой идентичности в норме достигается собственными усилиями, осознанным преодолени­ем ограничений предыдущих стадий. В этом случае отсутствие внешних опор компенсируется прочными внутренними. Если же ситуация постсо­временности не совпадает c уровнем развития личностной идентично­сти и возможность опираться на себя отсутствует, то можно наблюдать неудовлетворенность собой и окружающей жизнью, стремление найти какую-то прочную опору. Наиболее частой реакцией на отсутствие за­данной, данной извне системы отождествлений является регресс на бо­лее раннюю стадию, и поиск идеального прошлого и идеальных предков.

В качестве характерного примера этого процесса можно рассмо­треть фильм Натальи Кудряшовой Пионеры-герои (2015).

Фильм понравился критикам и у него высокий зрительский рей­тинг, автор явно попала в актуальные настроения и он хорошо поня­тен тем, кто совпадет по возрасту с персонажами.

Героям фильма за тридцать. Когда Горбачев боролся с алкоголиз­мом и алкоголиками, Ольга, Катя и Андрей готовились вступать в пио­неры. Стараясь стать достойными этого высокого звания они мечтали совершить подвиг, поймать, например, шпиона, или, допустим, сдать собственного дедушку в милицию за производство самогона. Это была напряжённая, насыщенная смыслами и высокими порывами жизнь, в которой идеалом были мальчики и девочки в галстуках, изображен­ные на больших плакатах, отдавшие свою жизнь в борьбе с кулаками и фашистами. Сегодня выросшим бывшим пионерам трудно—внят­ных смыслов ни кто не предлагает, приемлемых героических образ­цов для подражания нет, и это повергает их в растерянность и уныние. Все они переехали из Новгорода в Москву, вполне успешно работа­ют, но страдают от того, что не сбылись детские мечты про подвиг.

В детстве Андрей хотел великих свершений. Например, изобре­сти таблетку от смерти. Он же придумал (нафантазировал) историю про страшные черные Волги с буквами ССД (смерть советским де­тям), в которых сидят страшные иностранные шпионы, мечтающие истребить октябрят, поверил в нее и увлек одноклассниц, которые тоже начали выискивать опасные машины. Искать шпионов было страшно, но очень увлекательно.

Во взрослой жизни Андрей, не отрываясь от монитора сочиняет что-то заказное, руководит по телефону вбросом информации, интер­нетными атаками и т. п. «Это позиция первого лица… Если сейчас не хотят работать, завтра будут с дырявой жопой работать», «В заголов­ки тащи весь жестяк. Вечером ящик подключим». Звучат слова Г аз- пром, Потанин. Не исключено, что в его текстах также продолжа­ют фигурировать иностранные злодеи. В аннотации сказано, что он работает политическим аналитиком. За спиной сидит любящая жена и безуспешно пытается обратить на себя его внимание.

Маленькую Катю телевизор убедил в том, что самогонщики—это враги государства и она страдала, считая, что не сдав собственного дедушку в милицию, она будет недостойна носить пионерский гал­стук. К счастью, искус абсолютной гражданской частности был пре­одолен. Сегодня она успешно работает в пиар-агентстве, проводит выставку миллионеров (для миллионеров?) и спит с солидным муж­чиной, который, конечно, никогда от жены не уйдет.

Смелая девочка Оля, отважно бросившаяся ловить шпиона и встав­шая на пути подозрительной черной Волги, сегодня снимается в беско­нечных сериалах и страдает паническими атаками, которые накрыва­ют ее в метро, в машинах—в ситуациях, когда ее быстро перемещают из одной точки в другую.

Заболевание героини можно рассматривать как реакцию челове­ка, не достигшего уровня метаидентичности, на ту самую ситуацию постсовременности Гидденса. Паническое расстройство ощущается как приступ сильной тревоги которой нельзя найти объяснение и ко­торую не получается преодолеть. Человек чувствует, что теряет кон­троль над собой и ситуацией. Тревога—это страх, лишенный объекта, когда страшно, но не понятно, чего именно нужно бояться, а значит и как действовать. И в ситуации сильной неопределенности, в кото­рой нет четких ориентиров, в которой непонятно, с кем нужно бороть­ся и вообще зачем жить такое состояние как раз наиболее вероятно.

Героиня, не испугавшаяся в детстве сильного врага, не может се­годня справиться с миром, в котором врагов нет, зло не персонализи­ровано и бороться не с кем. Равнодушные режиссеры, предлагающие невразумительные роли на эту позицию не подходят. Так кого винить в нереализованности, на кого направить недовольство и что вооб­ще делать с жизнью, если усвоенный в детстве способ структуриро­вания мира не срабатывает потому, что сработать просто не может?

Режиссер выстраивает историю так, что октябрятское детство с подготовкой к вступлению в пионеры, видится взрослым персона­жам как образ идеального мира, которому реальный проигрывает по всем статьям. Однако в действительности тот идеальным мир, в кото­ром главными образцами для подражания выступали пионеры-герои заведомо был не приспособлен для выживания, он был приспособлен только для смерти. В этом мире у детей нет оберегающих сильных взрослых, наоборот, им самим предлагается защищать и взрослых и Родину ценой своей жизни. Родина при этом выступает не в виде любящей заботливой матери, а в виде чего-то страшного, что требу­ет отдать жизнь и радоваться этому.

Борьба вообще занимала ключевое место в построении советской идентичности. Все должны были бороться с внешними и внутренними врагами социалистического государства, бороться за выполнение пла­на и вступать в ежегодную битву за урожай. Поэтому подвиги пионе- ров-героев должны были быть примером и для повседневной жизни.

Борьба, это такое состояние, в котором есть свои и чужие, все свои равно близки, а все чужие—равно враждебны. Места избирательно­сти, сложности нет, не нужно сомневаться. Фокус был еще и в том, что ценность борьбы была самостоятельной и не зависела от ценно­сти того, что предполагалось получить в результате.

Человеку со сформированной таким миром ролевой моделью жертвы будет трудно при любых обстоятельствах и панические ата­ки в мирной жизни—это меньшее, что его ожидает.

Советская идеология строилась на модели продуктивной иден­тичности, идеал располагался в светлом коммунистическом будущем и это был не самый плохой вариант, так как предполагал ориентацию на научно-технический прогресс, образование, самосовершенствова­ние и пр. Однако в действительности, чем дальше, тем больше, про­дуктивный идеал, как слишком сложный и совсем не похожий на то, что происходило вокруг, заменялся репродуктивным. В качестве моделей для подражания предлагались образы героических предков, совершавших подвиги в борьбе с кулаками и фашистами. Эта под­мена не только делала прошлое священным и неизменным, но и ли­шала людей будущего, а настоящее обесценивалось.

В продуктивной модели группа своих выбиралась на основе общ­ности ценностей, а семейные связи подвергались деконструкции. В фильме не только Катя больше доверяет телевизору, чем деду, но и у остальных героев семей как бы нет ни в прошлом, ни в настоящем. Родители не были ни примером, ни источником заботы, защиты. Вся эмоциональная жизнь была связана со школой и, в большей степени, с идеологическими фигурами типа внутренних органов, пионерской организации и пр. Прошли годы, дети выросли, но с личной жизнью какая чепуха. У Андрея за спиной есть любящая девушка, на которую он почему-то не хочет смотреть, у Кати—женатый мужчина, у Оли— вообще ничего. Социальное заменило личное, дети не повзрослели и вместо парных любовных отношений у их у всех детская дружба.

Выбор партнера в обществе, вышедшем за пределы репродуктив­ной идентичности—это глубоко личностный процесс, предполагаю­щий анализ собственных желаний, учёт особенностей другого, поиск компромиссов и пр. В традиционной культуре, ориентированной на воспроизведение норм, пары обычно создаются по внеличностным правилам. Например, по выбору родителей.

Однако Советский Союз в реальности был далек и от традици­онного общества, и от репродуктивной культуры. Тотальная идеоло­гия была для советских людей привычной и формировала навык от нее отстраняться. С ней невозможно было жить, она не давала вари­антов успешной жизни для обычного человека, и поэтому заставля­ла формировать собственные смыслы, собственные стратегии жизни. Разные—либо сугубо практические, состоящие в накоплении ковров и хрусталя, или хотя бы покупке импортных сапог. Либо более воз­вышенные, позволявшие уходить в искусство, науку, религию, в дис­сидентство. Ну а большинство находило нормальные смыслы в лич­ной жизни, в семье и детях.

В реальном октябрятском и пионерском детстве тех, кто несколь­ко старше героев, подвиги детей, замученных кулаками и фашиста­ми не были особо популярны. Советские школьники чаще читали про Незнайку, Тома Сойера, Пеппи Длинный чулок, позже—книжки про индейцев, мушкетеров, фантастику. Что-то нормально детское, про то, как дети живут, безобразничают, шалят и делают всякие интерес­ные глупости. А пионеры-герои были обязательной частью классных часов, линеек и т. п. и здоровое детское сознание вытесняло расска­зы про несчастных замученных и убитых детей, которых взрослые не смогли защитить. То, что навязывают—отторгается.

А вот юные герои фильма разочароваться в пионерской романтике по малолетству не успели, утверждает режиссер, и мечтают воспро­извести в сегодняшнем мире то состояние борьбы за чистые идеалы, которое переживали в детские годы. И картинки из детства можно рассматривать как воспроизведение бессознательной замены героями образов реального прошлого на тот идеальный мир, которого не было.

Результатом стала такая химерическая модель, которую демонстри­рует фильм. Идеальными образами стали образы прошлого, а в каче­стве доблести—воспроизведение героических образцов жизни. Но фокус в том, что эти образцы строились на стремлении к будущему, которое не наступило. И персонажи застыли во вне временном про­странстве, буквально не найдя места в жизни.

В их взрослой жизни нет места подвигу, жизнь отдавать не за что, а другого варианта целей и ценностей у персонажей нет. Хочется по­жертвовать собой и ничего не решать, отказаться от неопределенно­го мира, в котором не просто определить свое место, и регрессиро­вать к исходному детскому состоянию.

И фантазии о прошлом создают иллюзию того, что правильный мир когда-то был, и причиной сегодняшнего недовольство своей жиз­нью в том, что мир не правильный.

Собственно, герои места в жизни так и не находят. Катя гибнет, пытаясь спасти ребенка при теракте. После смерти она оказывается в окружении юных пионерок с ангельскими крыльями, видит свой портрет в ряду портретов Марата Казея и прочих. Она наконец смог­ла стать такой, как они—она героически умерла.

Сергей, внезапно умотавший в Новгород, бросается в реку и чуть не гибнет, безуспешно пытаясь спасти тонущего бомжа. В финале он оказывается в монастыре, принявшим постриг. Монах, кстати, это че­ловек, умерший для мирской жизни, и значит Сергей как обычный человек тоже не выжил. Но перед ним открывается иной путь, он готовится поступать в семинарию. Его преображение вполне орга­нично, он еще ребенком пытался придумать мир и включить в этот процесс окружающих. У него получалось вдохновить сверстниц на поиск шпионов, потом он успешно проводил чьи-то политические идеи в массы, и, можно предполагать, будет успешен в работе с паст­вой. Пионерская идеология органично смыкается с религиозной. Так и хочется найти где-то на заднем плане товарища Зюганова, прини­мающего в пионеры послушников. Вероятно, Сергей продолжат рас­сказывать людям о смыслах, не совпадающих с земной жизнью, выхо­дящих за пределы обыденных земных дел и радоваться героическим лишениям и героической смерти.

Места в обычной жизни для нет ни для кого из героев, и только смерть может наполнить смыслом их жизнь. Фантомная модель про­шлого, воссозданная воображением героев как способ уйти от не­определенности, не дает вариантов выживания.

БИБЛИОГРАФИЯ

  1.  Тернер Дж. Социальное влияние. М., 2003.
  2.  Гидденс, Э. Ускользающий мир. Как глобализация меняет нашу жизнь.— М., 2004.
  3.  Колотаев В. А., Улыбина Е. В. Стадиальная модель развития идентич­ности субъекта в культурно-историческом контексте.// Мир психологии. 2012, 1 (69). С. 60-68.
  4.  Ryan, R. M., & Deci, E. L. (2000). Self-determination theory and the facilitation of intrinsic motivation, social development, and well-being. American Psychologist, 55, 68-78
  5.  Lifton, RJ. The Protean Self: Human Resilience in an Age of Fragmentation. Chicago: University of Chicago Press, 1993.

REFERENCES

  1.  Turner, G. 2003. Social influence. Moscow
  2.  Giddens, E. 2004. World in progress: how globalization changes our life, Мoscow.
  3.  Kolotaev, У.А., Ulybina, E.V 2012. “Stage model of development of subject identity in cultural historical context”, World of Psychology, no.1 (69), pp. 60-68.
  4.  Ryan, R. M., Deci, E.L. 2000. “Self-determination theory and the facilitation of intrinsic motivation, social development, and well-being”, American Psychologist, no. 55, pp. 68-78
  5.  Lifton, RJ. 1993. The Protean Self: Human Resilience in an Age of Fragmentation. Chicago: University of Chicago Press.