Е. В. Улыбина Третье пространство обыденного сознания в массовой литературе

(на примере одного романа Д. Донцовой)

Ссылка для цитирования:  Улыбииа Е.В. Третье пространство обыденного сознания в массовой литературе// Русская антропологическая школа. Труды. Вып. 1. М., РГГУ, 2004. с. 193 — 213.

Текст в формате PDF

Что и зачем читают

Сегодня люди много читают. Они читают в метро, в электричке, на ра­боте и, подозреваю, дома. В метро они читают учебники и маленькие книжки в мягких обложках. Чаще всего это детективы, дамские романы, фантастика. Эти книги воспроизводят образы мира, организованного по разным законам. Одно из таких пространств, пространство женского де­тектива, становится в настоящее время одним из наиболее популярных. Исследователи книжного рынка утверждают, что каждая пятая-восьмая купленная сегодня в России книга — это отечественный женский детектив. «По данным Дома книги на Арбате, из общего объема продаж художест­венной литературы в 2001 году 38 процентов приходится на детектив. В свою очередь, 34 процента всех проданных детективов — женские. То ecfb фактически каждая восьмая проданная книга, относящаяся к художест­венной литературе, — это женский детектив. Наивысший рейтинг у Дарьи Донцовой, затем идут книги Татьяны Поляковой, Дашковой, Марининой, Хмелевской. Цифры впечатляющи и в дальнейшем будут только возрас­тать, учитывая тот факт, что жанр появился в России совсем недавно,» — сообщает Ольга Костюкова в журнале «Итоги».

Причины популярности не только в таланте А. Марининой, Д. Донцо­вой и других авторов. Причины — в востребованности той реальности, ко­торую создают их произведения. Большая часть других популярных жан­ров дает возможность читателю погрузиться в красивый и правильный романтический мир, принципиально отличающийся от окружающей ре­альности. Как отмечают исследователи, такая литература решает, прежде всего, компенсаторные и развлекательные задачи. «Исходя из того, что та­кая литература помогает избежать, по крайней мере, на некоторое время, страхов перед опасной и непредсказуемой реальностью жизни и таким об­разом выполняет определенную терапевтическую функцию, можно сде­лать вывод о ее чрезвычайно важном значении»1. Действительно, тради­ционный женский роман, детектив и другие устойчивые жанры массовой литературы ценны для читателей не столько эстетическими достоинства­ми, сколько особенностями того «сказочного» образа мира, который они позволяют построить.

Это мир женского романа, крутого мужского детектива с погонями, кровью и героем, реальным как Джеймс Бонд, это сказочный мир фанта­стики и фэнтэзи. Даже мир книжек Б. Акунина далек как от сегодняшне­го быта, так и от исторического прошлого. Все это чистой воды сказка, в которую уходят ради того, чтобы отвлечься от суровой и сложной дей­ствительности. При этом, чем более сказочным этот мир является, тем лучше. Функции этого мира описаны и понятны. Главное — позволять идентифицироваться с героем и проецировать на него свои фантазии, ил­люзорно удовлетворить те желания, которые не удовлетворены в жизни. Такую возможность предоставляют миры, создаваемые традиционными фольклорными текстами и текстами массовой культуры. «Так как попу­лярная литература отражает и выражает вкус и потребности широких сло­ев населения, она в основном формируется читающей публикой. Одной из ее особенностей является более тесная связь с непосредственной действительностью и современностью, чем в произведениях высокой литературы»2. Таким образом содержание массовой литературы вообще и женского детектива в частности может служить хорошим средством диагностики базовых потребностей читателей. Массовая литература гомогенна природе обыденного сознания. Она стремится соответствовать тем структурным и содержательным характеристикам реальности, которые уже имеются в обыденной картине мира.

Как отмечает Ю. М. Лотман, одним из важнейших признаков массо­вой литерагуры является хороший конец, что отражается, в частности, в тенденции при экранизации серьезной прозы менять плохие концы на хо­рошие ради учета норм массового искусства — «зритель не поймет». Мас­совая литература не создает напряжение между уже сложившимся обра­зом мира и содержанием произведения, тем, что хочет сказать автор. «В антитезе «высокой литературы» массовое искусство (и применительно к проблеме хорошего конца) выступает как создающее другое объяснение жизни — вперед выдвигается познавательная функция,» — отмечает Ю. М. Лотман5. Под познавательной функцией Ю. М. Лотман понимает ориента­цию на то, чтобы получить готовое знание о реальности, подтверждаю­щее имеющиеся сведения. «Читатель не настроен на усложнение структу­ры своего сознания до уровня определенной информации — он хочет ее по­лучить. Возникает настроенность на получение информации извне, то есть на ситуацию, типичную для общения на естественном языке»4. Гото­вая информация на естественном языке должна совпадать с уже сущест­вующим образом мира, причем образом мира обыденного сознания.

Пространства правильного и неправильного мира

Наше обыденное сознание может быть представлено как совмещение двух семантических пространств правильного и неправильного мира-, как показывают результаты проведенных эмпирических исследований.

Функции обыденного сознания в формировании картины мира (в се­миотическом плане) заключаются в расщеплении амбивалентности, при­сущей мифу и бессознательному, и преодолении завершенности рацио­нального уровня отражения действительности.

На уровне мифа и бессознательного противоречивые суждения, про­тивоположные оценки существуют в динамическом единстве, стремясь либо к объединению в амбивалентной картине мира, в которой, допустим, рождение и смерть едины, либо к построению непротиворечивой картины мира, в которой истинным является только одно суждение. Обыденное со­знание через механизм перевода в знаковую символическую систему по­зволяет развести и зафиксировать противоположности в едином про­странстве без их взаимоуничтожения. Таким образом, между ними уста­навливается большая дистанция и обеспечивается их сохранение. Расщеп­ление амбивалентности позволяет построить на уровне обыденного со­знания противоречивую картину мира и удобно ею пользоваться.

Правильный мир сказки

При переводе в дискретную систему амбивалентность мифологичес­ких сюжетов и образов распадается на противоположные сообщения. Ми­фы, хоть и не выражаемые полностью в естественном языке, могут в принципе быть рассказаны и стать волшебной сказкой, в которой целост­ные амбивалентные фигуры героев и богов распадаются на отдельные по­ложительные и отрицательные персонажи. «Все разнообразие социаль­ных ролей в реальной жизни в мифах «свертывалось» в предельном слу­чае в один персонаж. Свойства, которые в немифологическом тексте вы­ступают как контрастные и взаимоисключающие, воплощаясь во враж­дебных персонажах, в пределах мифа могут отождествляться в едином амбивалентном образе»6. При трансформации мифа в сказку «ипостаси единого персонажа начинали восприниматься как различные образы. Еди­ный герой архаического мифа, представленный в нем своими ипостасями, превращается во множество героев…»7.

В сказках сакральные ценности адаптированы к условиям жизни в профанном мире и имеют отчетливо утилитарный характер. «Важной предпосылкой превращения в сказку мифов, имеющих обрядовую основу, являющихся составной частью ритуалов или комментарием к ним, был разрыв непосредственной связи этих мифов с ритуальной жизнью племе­ни… Из мифов изымается особо священная часть, усиливается внимание к семейным отношениям героев… Этиологический смысл мифа постепен­но вытесняется моралью…»8. Тайна преобразуется в правила, выполнение которых позволяет избежать опасности и получить вознаграждение. Ти­па — «Устал — отдохни», «Поймал золотую рыбку — не наглей».

Мир волшебных сказок является простым и правильным (правилосо­образным), что позволяет строить непротиворечивую, гармоничную кар­тину «правильного» мира. В ней «хорошие» герои являются обязательно добрыми, умными и сильными, удачливыми, а «плохие» — глупыми и сла­быми, их победа никогда не окончательна и в финале добродетель непре­менно торжествует.

Образ «правильного мира» описан М. Лернером (1980) в концепции «веры в справедливый мир». Согласно данной концепции каждый человек верит, что мир справедлив и что каждый заслуживает того, что с ним про­исходит. Согласившись с наличием данного феномена, Е. Уолстер (1966) интерпретировала «веру в справедливый мир» несколько иначе. Так как каждый человек невольно примеривает любую ситуацию к себе, то, не же­лая оказаться в положении жертвы, стремится объяснить происходящие несчастья ее личностными особенностями или ошибками. Уолстер указы­вает на защитную функцию такого восприятия, позволяющего доверять окружающему миру. Привлекательность и внутренняя, внерациональная убедительность такого мира для всех возрастов подтверждается его устой­чивым использованием в массовой культуре — телевизионных и книжных сериалах, советских фильмах про войну и пр. «Главное отличие массовой литературы — принципиальная позитивность отношения к миру»9. К пра­вильным текстам могут быть отнесены как женские, розовые романы, так и мужские детективы и боевики. Последние, при обилии страшных по­дробностей, не пугают, а успокаивают, действуя как и красивый женский роман. «В целом исследователи склонны считать, что детективный жанр направлен на признание существующего порядка вещей. И это подкрепле­ние важнейших представлений и предрассудков является важнейшим ус­ловием успеха детектива»10.

Правильные тексты составляют основную часть официальной культу­ры либо близки ей по духу. М. М. Бахтин противопоставлял большой опыт человечества, лишенный закрытости и завершенности, и малый опыт, отраженный в официальной культуре. «В символах официальной культуры лишь малый опыт специфической части человечества (притом данного момента, заинтересованной в стабильности его). Для этих малых моделей… характерна специфическая прагматичность, утилитарность… Поэтому в них нарочитое утаивание, ложь, спасительные иллюзии всяко­го рода, простота и механичность схемы, односмысленность и односто­ронность оценки, одноплановость и логичность (прямолинейная логич­ность)»11.

Правильные тексты во многом определяют наше восприятие социаль­ной действительности. Исследования показывают, что богатые люди оце­ниваются как обладающие и более благоприятными личностными качест­вами — умом, активностью, автономностью, способностью контролиро­вать ситуацию. Обобщая данные многочисленных экспериментальных ра­бот X. Диттмар утверждает, что «можно сделать вывод, что существует широко разделяемое представление о преимущественно позитивных лич­ностных качествах богатых людей и негативных — бедных»12.

Так, американская система образования прилагает специальные уси­лия, направленные на формирования благоприятного восприятия матери­ального неравенства. И, как следствие, «подростки, как и взрослые, обна­руживают сильную тенденцию поддерживать взгляды о необходимости неравномерного распределения доходов и благ, и оценивать людей по сте­пени их богатства»13. Такое представление о социальной ситуации позво­ляет оценивать ее как справедливую, удобную для жизни, что способству­ет ее еще большему упрочению.

В работе J1. Элькониновой и Б. Д. Эльконина волшебная сказка рас­сматривается с точки зрения ее функции в развитии психики ребенка. Сказка, считают авторы, еще достаточно близкая к мифу, прочитывается как модель определенного опыта субъектности, а именно как выразитель­ная и непонятная форма представления ориентировочной основы дей­ствия и отношения к миру. В сказке представлена форма инициативного отношения к миру14. В ней создается идеальный проект личности героя, как олицетворение и символ некоторых абсолютных позитивных ценнос­тей — добра, красоты, смелости. В сказке делается акцент не на реальное дейсгвование в сложном мире, а на сам момент решения действия, приня­тия инициативы перехода в иной (волшебный, взрослый) мир. При этом все возможные противоречия и сложности отходят на второй план, не по­падают в зону внимания. Сказка — про жизнь, но в определенном ракурсе.

Рассматривая содержание правильных текстов, можно сказать, что они направлены на упрочение существующего мира, выражают ценности стабильности и значимости принадлежности к группе. Согласно этим ценностям род, группа занимает приоритетное, доминирующее положе­ние по отношению к индивиду, личности.

Неправильный мир жестокого романса

Однако исходный миф сложен и противоречив, и его смысл не вмеша­ется в сказочный сюжет. «Миф сам по себе не является ни хорошим, ни плохим, его нельзя оценивать с точки зрения морали», подчеркивает изве­стный исследователь мифов М. Элиаде’\ Образная система и содержание сказки, «перекодирующей миф», выражает лишь один из его смысловых аспектов, оставляя другой без средств репрезентации, «за кадром». Цело­стное амбивалентное содержание и амбивалентные герои, не вмещаясь в один простой сюжет, должны распадаться на противоположные сообще­ния. Можно вспомнить архетип Тени, описанный К. Г. Юнгом и содержа­щий отвергаемую, неправильную, нехорошую часть души. Оставшаяся в тени часть смысловой структуры мифа, так же как и Тень, требует своего выражения и находит его в другой части текстов, входящих как в народ­ную. так и в высокую культуру. Кроме правильных сказок мифы порожда­ют рассказы о нарушениях основных запретов, налагаемых культурой на человека: отце- и детоубийствах, кровосмесительных браках, зверских жестокостях. «Мифологическое повествование об утвержденном и пра­вильном порядке жизни превратилось при линейном прочтении в расска­зы о преступлениях и эксцессах, создавая картину неупорядоченности мо­ральных норм и общественных отношений»16. Такие тексты также поль­зуются огромной популярностью, но занимают своеобразное «маргиналь­ное», окраинное положение, неся на себе налет чего-то запретного. Завет­ные сказки, собранные А. Н. Афанасьевым, представляют выражение дан­ных тенденций в народном сознании. К неправильным текстам можно от­нести образы блатных песен, «жестоких романсов», городского фолькло­ра, так и многие другие, не вписывающиеся в систему стабильных ценно­стей. В неправильном мире существуют хорошие и слабые герои, проиг­рывающие в схватке с жизнью, обаятельные мерзавцы, которые умудря­ются улизнуть от возмездия, сильные и непобедимые злодеи и пр. Эти сю­жеты показывают несовпадение морали и успеха, силы и добродетели. Мир, изображенный в них, не удобен, не пригоден для жизни, и соблюде­ние в нем любых правил либо глупо, либо трагично. К неправильным тек­стам можно отнести как образы блатных песен, «жестоких романсов», го­родского фольклора, так и образы трагедии, романов Достоевского и мно­гие другие, не вписывающиеся в систему стабильных ценностей.

Интересно, что при распространенности и большой доле «творчества народа» в их создании в произведения массовой культуры неправильные тексты не попадают совсем или попадают лишь фрагментарно, в сглажен­ном и редуцированном виде, в качестве побочных сюжетных линий и де­талей.

Ярким примером неправильных текстов можно считать прозу «деви­чьих альбомов»17, возникающую, как считает С. Борисов, в относительно стабильный период отечественной истории. Для этой прозы характерен «плохой» конец, гибель положительных героев. «Рассказы эти — своего рода «катализатор» или «кристаллизатор» плача»18. Герои в них так часто погибают и/или кончают жизнь самоубийством, что это может приводить читательниц «к выработке подсознательной, а временами и сознательной установки на «классическое самоубийство»»14. Популярность этой жизне­отрицающей ориентации среди юных девушек на первый взгляд кажется абсурдной. Но, возможно, она выполняет важную функцию — утвержде­ния доступными и действенными средствами ценности индивидуальной любви, не сводящейся к продолжению рода и стоящей выше прагматиче­ского расчета. Тем самым подчеркивается большая ценность индивиду­альности, личности по отношению к обществу. Можно высказать еще од­ну гипотезу. Ритуалы инициации, которые в традиционных обществах бы­ли обязательны для подростков, связаны с символическим переживанием собственной смерти в ипостаси ребенка и последующим возрождением в ипостаси взрослого, часто имеющего другое имя, живущего по другим за­конам. Суицидальные настроения позволяют отреагировать на расстава­ние с детством и страх перед взрослой жизнью.

Неправильные тексты занимают доминирующее положение в тюрем­ном и околотюремном творчестве. А. Ш. Тхостов в устном сообщении от­метил, что для истероидных психопатов криминального типа характерна высокая самооценка именно в сочетании с негативным образом окружаю­щего мира, что соответствует одной из форм неправильного мира. Их при­сутствие можно обнаружить как в широко популярных песнях В. Высоц­кого, так и в менее широко популярных романах В. Сорокина. И в одном, и в другом случае герой не вписывается в существующую систему отно­шений, не может быть однозначно охарактеризован как хороший или пло­хой, а мир выглядит мало приспособленным для жизни. Сами норматив­ные, нормальные ценности ставится под сомнение, хотя и разными худо­жественными средствами.

В психологической литературе70 в качестве дополнительного образо­вания по отношению к «вере в справедливый мир» называется феномен «выученной беспомощности», описанный М. Селигманом. Выученная беспомощность формируется, если различные способы действия с равной вероятностью приводят к неудаче и человек «осознает, что не в состоянии ни прогнозировать, ни контролировать результат своих действий»21. В ре­зультате, как показывают данные экспериментов на животных и на чело­веке, индивид может терять веру в возможность что-либо изменить, ста­новится пассивным. Но выученная беспомощность на самом деле согла­суется с образом правильного, справедливого мира, являясь его обратной стороной — отсутствие успеха, неадаптивность оцениваются в этом мире как признак «ничтожности» самого индивида.

В неправильном мире неудача, поражение — свидетельство высокой моральной оценки, в таком мире проигрывают хорошие, а побеждают плохие. Такие «неправильные» образы, занимая устойчивое место в высо­ком и низком искусстве, выполняют, очевидно, важную функцию проти­вовеса «правильной» идеологии, подвергая ее сомнению, в то время как сказочные, «правильные» образы служат ее упрочению. Стоит отметить, что в России чуткая цензура XIX века безжалостно притесняла так назы­ваемую «низовую литературу», находя в ней отступления от нравствен­ных норм, отсутствие уважения к святости брака и родительской власти, к государственному устройству и пр. Авторами этих, пользовавшихся ог­ромной популярностью сочинений типа «Круторогий барин», «Двенад­цать спящих будочников» и пр., были, по характеристике Ф. Кони, «из­гнанники семинарий, выкидыши университетов, заброшенники медицин­ских академий, страдальцы за излишне опоэтизированную организацию души: за пьянство, буянство, ночное шатание, сбрасывание будок с места и другие сильные порывы энергетических страстей»22, т. е. маргиналы, из­гои, не принадлежащие ни к образованному, ни к простонародному слою.

X. Р. Олкер, анализируя использование повествовательных сюжетов в изложении истории, отмечает наличие и сюжетов волшебной сказки (ко­медии), и сюжетов трагедии. Эти элементарные повествовательные еди­ницы по разному объясняют взаимоотношения субъекта и мира. «Вол­шебные сказки, следуя схеме Проппа, каким-то образом должны иметь счастливые завершения; трагедии также неотступно выражают мысль о неизбежности краха, несмотря на доблестные усилия протагонистов избе­жать подобных трагических окончаний. В мотивационном плане комедии каким-то образом делают нас счастливыми, возвращают нам веру в жизнь, в то время как трагедии вызывают также своего рода эмоциональное очи­щение или катарсис, потребность в котором требует гораздо лучшего ос­мысления»23. Воздействие на человека данных сюжетных схем может быть объяснено с разных позиций. Н. Фрай разграничивает комедии и трагедии по «обществоведческому» признаку: в трагедии герой изолиро­ван от окружающего его общества, а в комедии органически включен в не­го. Б. Берк отмечает присутствующее в трагедии стремление к разруше­нию, направленное и на существующий порядок и, в конечном счете, на самого героя. «По существу, Берк видит истоки катартической власти тра­гедии в обещании освобождения от этих травм, обещании нирваны, покоя и смерти», отмечает Олкер24. Олкер показывает, что описанные схемы тра­гедии и комедии полностью покрывают существующие научные истори­ческие теории, подкрепляя либо консервативные, либо трансформацион­ные потребности.

Существование дополнительных, противоположных картин мира можно наблюдать не только на уровне культуры, но и на внутрипсихиче- ском уровне, уровне индивидуальной психики. Такие противоположные образы формируются при расщеплении, возникающем при переводе ам­бивалентного содержания бессознательного на уровень сознания, когда один из ранее единых противоположных мотивов вытесняется. «Един­ственная возможность, которая позволяет сохранить удовлетворительную интеракцию, состоит в том, чтобы расщепить в этой сфере проблематич­ную форму интеракции (как затвердевшую психическую структуру), уб­рать ее с поверхности мыслительных и поведенческих структур»25. Но по­скольку, отмечает П. Орбан, формы интеракции (взаимодействия) соеди­нены с фигурами речи, отделение удается, когда устраняется прежний симбиоз действия и речи: «форма интеракции отъединяется от речи и от­брасывается в сферу, из которой она вначале и возникла: к доречевому уровню слепой и неистовой схемы: стимул — реакция»26. Таким образом, получается, что части расщепленного амбивалентного содержания полу­чают различную представленность в языке. Та часть, которая согласуется с существующим образом себя и мира, сохраняет доступ к речи, а другая получает возможность существовать в действии, симптоме, ощущении или в речевом или образном символе, смысл которого не ясен субъекту. «Символическая форма интеракции, или, если выразиться кратко, «сим­вол», лишается своего качества «осознанности», становится клише, то есть бессознательным репрезентантом»27.

Как показывают экспериментальные исследования28, образы «пра­вильного» и «неправильного» мира обладают различной представленнос­тью в системе языка, в системе общественно-исторических значений — об­раз правильного мира в большей степени закреплен в системе значений языка, чем образ неправильного.

Существуют и качественные различия. Правильный мир описывает официальная и обыденная лексика, воссоздающая антропоцентрическую картину мира, построенного вокруг человека и для человека, а образ не­правильного отражает обсценная лексика. Она занимает «нелегальное» положение в речи, ее как бы не существует в официальном языке, а зна­чит — и не существует отражаемой ею части картины мира. Особую сфе­ру языка составляют обсценные выражения, употребление которых явля­ется нарушением социального табу. Этот фрагмент общей языковой кар­тины мира отражает «неправильный» член оппозиции «правильного — не­правильного» пространства. Как отмечает Ю. И. Левин, мир, описывае­мый обсценной лексикой, это «мир, в котором крадут и обманывают, бьют и боятся, в котором «все расхищено, предано, продано», в котором падают и не поднимаются, берут, но не дают, в котором люди работают до изне­можения, либо халтурят — но в любом случае относятся к работе, как и ко всем окружающим, с отвращением либо с глубоким безразличием»29 — мир, непригодный для жизни.

Психологическая интерпретация сосуществования правильных и неправильных текстов

Образы правильного и неправильного мира выполняют функцию за­щиты, адаптации к ситуации. Но выполняют они эту функцию по разно­му. Образ правильного мира играет роль стабилизатора, поддерживает уверенность в том, что данный мир и данная группа (народ, общество, на­ция, государство и пр.) хороши и пригодны для жизни, если быть хоро­шим и соблюдать правила. Этот мир можно усовершенствовать, усовер­шенствуя себя, он поддается управлению, аффективная память о нем от­носится к стадии полного слияния с объектом, когда Я еще не сформиро­вано и доминирующим переживанием являются фантазии всемогущества. Правильные тексты явно или неявно стремятся к нравоучению, закрепле­нию выработанных ценностей и, в пределе, направлены на создание «жиз­неутверждающего мировоззрения». Анализируя распространенные в об­ществе взгляды на социальную и психологическую реальность, Хельга Диттмар (1997) говорит о доминирующих представлениях, отделяя их от социальных представлений, описанных С. Московичи. Доминирующие представления, в отличие от социальных представлений, не остаются вну­три специфических социальных групп, а составляют свободно распро­страняемую информацию, доступную всем, и именно они оказывают зна­чительное влияние на формирование господствующей идеологии. Доми­нирующие представления можно рассматривать как часть культуры и здравого смысла, присущего каждому простому человеку, но «при этом сохраняется в силе тезис, что доминирующие представления отражают властные отношения»30. Доминирующие представления неявно обслужи­вают интересы господствующей в конкретном социуме группы, закрепляя тот образ мира, который позволяет воспринимать сложившееся положе­ние вещей как наиболее правильное и справедливое.

Но, так как созданный ими мир явно иллюзорен, этим тенденциям противостоят тексты другой группы, выражающие тенденцию к расшаты­ванию, осмеянию и снижению «возвышенного», разрушению «правиль­ного». В описанном М. М. Бахтиным процессе карнавализации находят мощное выражение именно такие стремления. Карнавальное отрицание официальной идеологии и культуры показывает их относительность, оп­ровергает их претензии на «конечное, завершающее слово», знание по­следней истины. В неправильных текстах мир выглядит несправедливым, негодным для жизни, правила — ложными, а «хорошие» герои терпят по­ражение. В неправильном мире отсутствуют правила, старания не приво­дят к успеху, а моральность и адаптивность противоречат друг другу. Та­кие тексты, при всем их пессимизме и «упаднических настроениях», под­черкивают значимость индивида и относительность традиционных груп­повых ценностей. Если образ правильного мира утверждает преимущест­венно ценности общества, стабильности, то образ неправильного — преж­де всего ценности индивида, ценности личностного развития. Изложение сюжета рассказа из девичьего альбома на самом деле напоминает изложе­ние сюжета «Ромео и Джульетты». Последнее утверждение не противоре­чит мнению Бахтина о примате ценностей общеродового тела в карнава­ле. «Трагедия, Шекспир — в плане официальной культуры — корнями сво­ими уходят во внеофициальные символы большого народного опыта.

Язык, непубликуемые сферы речевой жизни, символы смеховой культу­ры. не переработанная и не рационализированная официальным сознани­ем основа мифа»31. Карнавал — ритуальное действие, позволяющее пере­жить, а не прочитать миф, в котором нет места не только морали, но и про­тивопоставлению личности и общества. В карнавале достигается исход­ная амбивалентность и предельная обобщенность образов, при которой смерть есть одновременно и начало новой жизни.

И правильные, и неправильные тексты пользуются популярностью и мирно сосуществуют на уровне обыденного сознания, воспроизводя ис­ходную амбивалентность и поддерживая полноту системы смыслов. Если эта полнота нарушается и одна из противоположностей теряется, то и на уровне культуры и на уровне личности образуются патологические про­цессы, что отмечается в различных видах психотерапии. Терпимость к противоречиям, неоднозначность и незавершенность обыденного созна­ния как уровня отражения позволяют осуществлять диалогическое вза­имодействие различных форм психического отражения. Сосуществова­ние противоречий разного рода играет важную роль в адаптации челове­ка и общества. Оно обеспечивает и поддержание стабильности, и дает возможность дальнейшего развития. Сохранению стабильности способ­ствуют правильные тексты, а изменчивости, развитию — неправильные.

Массовая литература — дамские романы и жесткие детективы — вос­производит, прежде всего, образ правильного мира. Образ неправильного мира содержится в текстах жестоких романсов и маргинальной литерату­ре — блатном фольклоре, городских романсах, девичьих альбомах и пр. Женский детектив, пик популярности которого наблюдается в настоящее время в России, строит несколько иное пространство, занимающее проме­жуточное положение между образами правильного и неправильного мира, соединяя в себе их черты.

Третий мир нулевой точки. Пространство женского детектива — сказка красивая и некрасивая

В целом мир женского детектива неоднороден. Значительная часть произведений воспроизводит типичное простое и правильное сказочное пространство. Обычно героиня не только красива как в розовом романе, но и сильна, умна и активна как любимая советским читателем Анжели­ка — маркиза ангелов. Вроде бы это позитивные явления, так как отража­ют желание читательниц и читателей к самостоятельным активным дей­ствиям. Как пишет социолог Мария Левина, можно отметить видимую ди­намику читательского интереса к массовой литературе, характерную для постсоветской России. Эта динамика заключается в переходе от жанров, создающих у читателя иллюзию ухода от действительности через поиск покровителя к жанрам, представляющим более активную позицию, на­правленную на изменение существующего мира. В первые перестроечные годы наибольшей популярностью пользовался женский любовный роман, затем — крутые боевики, а сейчас — женские детективы. «Сейчас популяр­ны иронические детективы Донцовой. Отстраненная ирония — это уже симптом выздоровления. И потом, как бы громко это ни звучало, массовая смена предпочтений в пользу детектива отразила смену ценностей, кото­рая произошла у значительной части читателей. Обвальный успех любов­ных романов был связан со стремлением их аудитории к опеке и желани­ем перенести ответственность на более сильную фигуру. Для читателей женских детективов, которых становится все больше, в целом характерны самостоятельность, независимость и успешная адаптация. Именно эти черты свойственны героям популярных детективных серий. Поэтому, кстати, женские детективы пока не пользуются особым успехом в низкос­татусных фуппах (низкий уровень образования и низкие доходы). Эти группы по-прежнему характеризуются стремлением к патернализму и внешней защите»52. Помня полученное в электричке удовольствие от тек­ста Донцовой, мне приятно осознавать свою самостоятельность, незави­симость и успешную адаптированность. Но в то же время возникает со­мнение. Что-то тут не так. Ведь электричка осталась столь же обшарпан­ной, щель в окне не исчезла, а на следующий день от вкусных чипсов бо­лел живот.

Стоит разобраться в природе удовольствия и последствиях погруже­ния в мир женского детектива, в природе создаваемых им компенсаций. На самом деле столь популярный женский детектив не укладывается в схему правильного мира. Женский детектив и, в частности, романы А. Марининой построены в целом по модели сказки, включая, однако, в се­бя элементы неправильного мира жестокого романса. Так, в этом мире не все признаки силы и успеха представляют собой неразрывное единство. «В романах Марининой богатство если не безнравственно, то опасно. Быть богатым, стремиться к богатству — значит подвергать свою жизнь риску или же становиться на путь преступления, которое так же приведет к гибели»33. Такая установка, полагает Е. Барабан, направлена на то, что­бы примирить читателей с окружающей непривлекательной реальностью, так как «в основном ее читают люди, живущие весьма скромно, им, просто из-за действия защитных психологических механизмов, спокойнее от того, что их материальный неуспех вовсе необязательно должен трактоваться как их профессиональная и социальная непригодность, но как следование высоким нравственным принципам»34. А это уже элементы мира жестокого романса, в которых благородный герой гибнет именно из-за собственного благородства.

Стоит отметить, что соединение элементов правильного и неправиль­ного мира в отдельных женских детективных романах, к числу которых относятся романы Д. Донцовой, порождает совершенно иное смысловое пространство, свойство которого не являются суммой свойств правильно­го и неправильного миров. Это плохое, неправильное и некрасивое про­странство, которое изображается как предназначенное для жизни.

Мир нулевой точки

«Маникюр для покойника» — один из романов Д. Донцовой — постро­ен по классической сказочной схеме, сохраняя почти все структурные пропповские элементы. Есть несчастье, недостача, далее следует отправ­ка в путь, затем — встреча с волшебным дарителем, помощник, череда ис­пытаний и, наконец — полученный приз. Структура обряда инициации со­блюдена почти до мелочей, героиня с честью проходит путь из одного ми­ра в другой. Но если сравнивать с дамским романом, то движется она в об­ратную сторону. До развития сюжета героиня живет с красивым, заботли­вым мужем, в полном материальном благополучии, не работает, следит за собой и покупает красивую одежду. И медленно хиреет — болеет, скучает, тает на глазах. Затем, узнав об измене мужа, героиня решается на суицид и бросается под колеса машины. И в момент окончания жизни, в момент смерти жизнь ее волшебно преображается. Преображение происходит по всем законам инициации, включая смену имени и места обитания.

Новое место жизни и составляет то третье пространство, не совпада­ющее ни со сказочным правильным миром, ни с неправильным миром же­стокого романса. Героиня Донцовой поселяется в квартире у чуть не зада­вившей ее чужой женщины с кучей чужых детей и животных, носит де­шевые вещи с рынка, занимается домашним хозяйством, готовит дешевые обеды из продуктов, купленных у метро, решает чужие проблемы и имен­но поэтому счастлива. В чем же секрет этого счастья и как устроено это третье пространство, не совпадающее с описанными выше?

Сопоставление отдельных элементов, входящих в структуру правиль­ного и неправильного пространств с пространством детективов Д. Донцо­вой (на примере романа «Маникюр для покойника») позволяет выявить некоторые интересные различия.

Правильный     Некрасивая       Неправильный

мир                   сказка                мир

образцы текстов сказка, женский            отдельные иро-        жестокий ро-

роман, детектив — нические детек-             манс, девичьи

массовое искус-        тивы Донцовой        рассказы в

ство                                                             большинстве

маргинальные

тексты

окружающий           хороший                    некрасивый               плохой

мир

возможность          изменить себя           изменить       свое     изменить мир

изменений                                                    отношение к

миру

герой                         хороший и                 обычный, не              хороший и

сильный                    очень хороший,        слабый

не очень краси­вый

правила                     есть                            опровергаются         нет

отношение к            принятие                   принятие мира,         борьба с

миру                                                             борьба с собой          внешним миром

направление              вписаться в мир,        выжить                    сохранить себя

активности             доказать свое со-                                        ценой смерти

ответствие нор­мам

средства                   внешняя помощь        изменение точки      собственные

зрения                      силы

локализация              в мире                       в факте сущест-         в себе

ценностей                                                   вования себя в

мире

итог                          жизнь в благопо-        принятие    непра-    смерть героя,

лучном мире,    ма-     вильного мира,     рождение

териальные    цен-      отказ от матери-       субъекта

ности                         альных ценнос­

тей

Если сказочный мир в целом хорош и красив, а мир жестокого роман­са плох, но тоже часто красив, то этот мир просто некрасив.

Героиня Д. Донцовой Евлампия буквально выпадает из мира глянцевых журналов в обычную московскую грязь и слякоть и обнаруживает, что эта слякоть — лучше всяких традиционных ценностей вроде своего дома, семьи и денег. Это до боли узнаваемый мир метро, оптовых рынков, неубранных квар­тир, нехватки денег и пр. И в этом мире наша героиня делает удивитель­ные открытия. Оказывается, что дешевая китайская куртка гораздо лучше подходит для активного существования, чем дорогое пальто, а сосиска, купленная у метро, переваривается желудком лучше, чем диетический са­латик.

Героиня, действующая в этом мире, некрасива так же, как и окружа­ющий мир. Донцова всячески подчеркивает недостатки ее лица, фигуры, волос. «Я внешне похожа на больного кузнечика. Там, где у других жен­щин выдаются приятные округлости, у меня торчат кости, росточком я не дотянула до метра шестидесяти, и вешу чуть больше лягушки. Остается только удивляться природе, которая наградила меня при этом тридцать де­вятым размером ноги»35. Остальное в том же духе. В этом героиня Д. Дон­цовой, Евлампия, близка героине А. Марининой — Насте Каменской, для которой характерна «серость», обычность, неумение стрелять из пистоле­та, слабое здоровье и другие негероические черты. Однако Каменская на­делена совершенным аналитическим умом, она блестящий профессионал и ее высоко ценят коллеги. У нее есть преданный мужчина и при желании или необходимости она может быть красавицей. Евлампия же не облада­ет никакими талантами, и не только не умеет стрелять, бегать, драться, но и не очень хорошо разгадывает сложные криминальные загадки. У нее нет каких-либо ужасающих недостатков, она в целом неплохой человек, как и большинство из нас. Идентифицируясь с Каменской, читательница может идеализировать свой образ, воображая, что при всей свой обычности она может быть успешной и любимой. Идентификация с Евлампией идеали­зированного образа не дает, но позволяет полюбить свой собственный не­совершенный, далекий от журнальных идеалов. И, вдобавок, при необхо­димости не воспринимать женское одиночество как трагедию. Ну нет у ге­роини ни внешности, ни толковой профессии, ни талантов, ни семьи — и ведь может быть счастливой!

В правильном мире правила есть, и если их соблюдать, все будет хо­рошо. В мире жестокого романса правил нет, и действует закон силы и об­мана. В романах Марининой правила неявно, но присутствуют. Как отме­чает Л. Геллер, там «не ставится под вопрос незыблемый порядок мира и общества, лишь временно нарушенный внешними событиями. Место женщин в этом порядке — уже данность; это их традиционное место и при­вычный образ жизни; самопожертвование, любовь как дружба и жалость, работа»36. А в третьем пространстве правила становятся предметом про­верки и осмеяния. По ходу дела опровергаются почти все известные абсо­лютные истины относительно того, как надо жить и действовать. Героиня нарушает уголовный кодекс, пользуется поддельными документами, куп­ленными в метро, ошибается, попадает в глупые ситуации. Деньги появ­ляются буквально ниоткуда, благодаря случаю. Даже преступление рас­крывается вопреки правилам, случайно.

В романе осмеивается правильное, сбалансированное питание, рекла­мируемые в журналах способы ухода за лицом и волосами. Все это оказы­вается блефом, не приносящим красоты и здоровья. А новые правила не особенно и предлагаются. Исключение делается для рецептов быстрой и вкусной кухни из экологически вредных куриных ножек и свинины с кар­тошкой.

Женский детектив обладает в этом плане своей спецификой, наиболее ярко представленной в романе Донцовой «Маникюр для покойника». В силу перечисленных характеристик воспроизводимого жизненного мира женский детектив дает возможность читателю освоить пространство пре­ступления и сделать нестрашным нарушение закона. Этот детектив при­зван, в результате, не укреплять закон и порядок, а учить жить при их от­сутствии, принимать действительность как есть, не двигаться и ничего не хотеть.

Активность героев правильного мира направлена на адаптацию к ок­ружающему миру, на то, чтобы соответствовать существующим прави­лам, быть принятым миром. В неправильном мире герой идет против ми­ра, сражается с ним. В нашем третьем мире героиня выживает. В новом некрасивом мире хот-догов и китайских курток нет привлекательных це­лей, он не стимулирует активность, не задает направления для усилий. Но в нем нужно что-то постоянно делать, чтобы сохранить жизнь, получить еду, крышу над головой, обувь. Именно выживание и получается у Евлам­пии лучше всего. Однако выживание достигается странными и загадочны­ми методами. Героиня, изменив имя, упорно твердит себе, что она стала другой женщиной. «В вагоне сейчас едет Евлампия, совершенно другой человек — умная, ловкая, сообразительная, талантливая, артистичная … На нее можно положиться, все такой удается»37. Однако ловкость и артистич­ность дают в целом минимальные результаты. Раскрыть преступление ей не удается, других целей она не ставит, но постепенно научается готовить, заниматься хозяйством, дружить с детьми и собаками. То есть делать то, что приходится делать подавляющему большинству женщин, читающих в

 

метро детективы Донцовой. И вообще в результате того самого существо­вания, которое ведут миллионы обычных небогатых граждан, у героини глаза блестят, щеки розовеют, все болячки отступают в никуда. Она бодра и весела.

Но в целом ее активность ни на что не направлена, она лишь реагиру­ет на создавшиеся обстоятельства, которые предоставляют различные возможности, предлагают наборы действий. В сказках герой движется в направлении социальной адаптации, проходит инициацию и получает со­циальные блага. В жестоком романсе герой движется навстречу смерти и сохраняет верность идеалам. Движение, характерное и для героев сказок, и для героев жестокого романса, в мире как таковое отсутствует.

Вообще в этом детективе мир предстает как бы вывернутым наизнан­ку. Там показано, что материальное благополучие и социальная стабиль­ность — это мираж, разрушающий жизнь, а отсутствие денег и семьи — это подлинная реальность, вполне пригодная для счастливой жизни. «Меч­тать о том, чтобы изменить этот образ жизни, выиграть все и не потерять ничего — нельзя. Мечтать о полной свободе невозможно» — делает вывод J1. Геллер, анализируя романы А. Марининой38. В отличие от правильного и неправильного миров, которые дают различные руководства к дей­ствию, этот текст показывает, что действовать не нужно, не нужно ничего менять, так как окружающая жизнь и так хороша, а все глянцевые идеалы и цели — это бред. Читатели в своем большинстве в этом мире и живут. Им не надо ничего менять, они и так носят теплые китайские куртки и жуют вредные чипсы. Из романа они узнают, что недоступный им красивый мир — иллюзорен и вреден для здоровья, а их собственная жизнь — это то, что надо.

Ценности правильного мира располагаются вовне, их надо завоевать, доказать свое право на владение богатством, домом, любовью. В непра­вильном мире ценности хранит и отстаивает сам герой, его личность, со­весть, душа и пр. — это и есть высшая ценность. В третьем пространстве с ценностями сложно.

Во внешнем мире их точно нет. Сама героиня также носителем ценно­стей не является. Ценности постепенно открываются в том самом некра­сивом, неуютном мире. Высшая ценность для героини — быть нужной дру­гим — при этом не избирательным другим, но тем, кто волей случая ока­зался рядом. Прекрасное мгновение переживается, когда, вернувшись в свою случайно обретенную семью после криминальных приключений, ге­роиня огрубевшими руками играет собравшимся домочадцам на арфе. «Из ванной доносился шумный плеск воды, из коридора — громкий голос

Виктории, рассказывающей о победе над администрацией «Веллы», соба­ки выли на разные голоса, арфа бренчала, дети стояли с раскрытыми рта­ми, и я была абсолютно, совершенно, до одури счастлива»59. Такое про­стое, альтруистическое, почти соцреалистическое счастье. В отношении границ личности и социума этот новый мир близок правильному миру сказки, ориентированному на общественные, общинные ценности. Чужое в нем — как свое. Ничего для себя, никакого индивидуального простран­ства, никакой личной жизни и эгоистических целей. Все для других — и это та награда, ради которой совершается действие. Полученные после ареста подпеца-мужа родительские материальные ценности на самом де­ле ничего не меняют в ситуации. Они нужны лишь как оправдание свобо­ды дальнейших сюжетных поворотов сериала.

Итогом действий героев правильного мира является обретение тради­ционных материальных и духовных ценностей — богатства, семьи, в неко­торых случаях, особенно если речь идет о мужчинах, карьеры, славы. Это рассматривается как заслуженная награда за проявленные добродетели и героические поступки. Герой вписывается в окружающий мир и живет в нем вполне благополучно. В неправильном мире герой погибает или тер­пит поражение, сохранив честь и достоинство, совершив подвиг, преодо­лев себя и пр. Дух преодолевает смерть, утверждая существование выс­ших истин.

По отношению к описанным ранее двум пространствам правильного и неправильного мира наше третье пространство совершенно иное. В нем, конечно, много совершается «как в сказке», и чудом, чаще всего по на­следству, достаются деньги. В нем есть хороший конец, но очень специ­фический хороший конец. Героиня фактически не получает ничего. Объ­ективно она лишается обычных атрибутов благополучной жизни. Но она получает измененное отношение к той внешне неблагополучной реально­сти, в которой теперь живет. Так, она становится членом странной семьи, в которой почти все — не родные друг другу по крови, но любят друг дру­га и заботятся друг о друге. Все выглядит очень симпатично, как вариант нетрадиционных, очень человеческих, не патриархальных отношений. Но почему-то похоже на коммуналку.

Роман Донцовой создает третье пространство — в котором неправиль­ный мир представлен как правильный. Место, не предназначенное для жизни, показано как такое, в котором только и можно жить. Если соотне­сти сюжет со сказочной схемой, то получается, что, отправившись в поту­сторонний мир, героиня там и осталась. В нем нет движения, это про­странство нулевой точки, с которой невозможно и не нужно сдвигаться,

потому что кроме того мира, который окружает героиню и читателя, про­сто ничего нет.

Различия правильного и неправильного миров, как было отмечено вы­ше, определяются и различиями используемых языков. Пафос классичес­кого детектива направлен на поиски истины, преодоление любых иллю­зий, мнимостей, обмана. Он утверждает приоритет знания над всеми дру­гими человеческими ценностями. Хаосу преступления противопоставля­ется ясность логики, сила рационального мышления и незыблемость зако­на. Это мир языка как носителя закона. Женский детектив располагается в промежуточном языковом пространстве, не совпадая ни с антропоцент- ричным пространством официального языка, ни с языком обсценной лек­сики. Это пространство, в котором вполне приличный язык обыденной речи начинает воспроизводить тот, не предназначенный для жизни мир, который запечатлен в языке ругательств. А сам язык перестает быть носи­телем закона, существование закона ставится под сомнение.

‘ Менцель Б. Что значит «популярная литература»? // Новое литературное обозрение. № 40. С. 405.

- Там же. С. 405-406.

5 Лотман Ю. М. Массовая литерату ра как историко-кулыурная проблема // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 3. Таллин. 1993. С. 388.

4 Там же. С. 388.

‘ См. Улыбина Е В. Психология обыденного сознания. М.. 2001

(‘ Лотман М. Ю . Минц 3. Г.. Мелетинский Е. М. Литература и мифы // Мифы народов мира. Энциклопедия. М.. 1988. Т. 2. С. 58.

7 Там же. С. 58.

* Мелетинский Е. М. Поэтика мифа. М., 1995. С. 441-442.

9 Гудков Л. Д. Массовая литература как проблема. Для кого? // Новое литера­турное обозрение. № 22. М., 1996. С. 94.

1,1 Зоркая I/ Проблемы изучения детектива// Новое литературное обозрение. № 22. М.. 1996. С. 76.

11 Бахтин М. М. Собрание сочинений в 7 тт. Т. 5. М., 1996. С. 77.

|; Диттмар X. Экономические представления подростков//Иностранная пси­хология. 1997. № 9. С. 20.

14 Furnhman A.. Stacev В. Young People’s Understanding of Society. London, 1991. P. 183.

14        Эльконинова Л., Эльконин Б. Д. Знаковое опосредование, волшебная сказка и субъектноеть действия // Вестник МТУ. Сер. Психология. 1993. № 2. С. 69.

15        Элиаде М. Аспекты мифа. М.. 1996. С. 147.

и‘Лотман М. Ю.. Минц 3. Г.. Мелетинский Е. М. Литература и мифы // Мифы народов мира. Энциклопедия. М.. 1988. Т. 2. С. 59.


17 См. Борисов С. Б. Девичий рукописный любовный рассказ в контексте школьной фольклорной культуры // Школьный быт и фольклор. Ч. 2. Таллин. 1992; Борисов С. Б. Прозаические жанры девичьих альбомов // Новое литератур­ное обозрение. № 22. М., 1996

‘* Борисов С. Б. Прозаические жанры девичьих альбомов //Новое литератур­ное обозрение. № 22. М., 1996. С. 364.

19 Там же. С. 365.

70 См., в частности, Андреева Г. М. Психология социального познания. М.. 1997.

21         Там же. С. 134.

22         Рейтблат А. Цензура народных книг в России во второй четверти XIX в. // Новое литературное обозрение. № 22. М.. 1996. С. 226.

23         Олкер X. Р. Волшебные сказки, трагедии и способы изложения мировой ис­тории // Язык и моделирование социального взаимодействия. Благовещенск. 1998. С. 428.

24         Там же. С. 430-431.

25         Орбан П. О процессе символообразования // Энциклопедия глубинной пси­хологии. Т. 1. М., 1998. С. 565.

26         Там же. С. 565.

27         Там же. С. 565.

28         См. Улыбина Е. В. Указ. соч.

-’Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М.. 1998. С. 819.

30         Диттмар X. Указ. соч. С. 31.

31         Бахтин М. Указ. соч. С. 77.

32         Левин Ю. И. Указ. соч. С. 24.

33         Барабан Е. Детективы Александры Марининой или «Старые мотивы — но­вые песни» // Творчество Александры Марининой как отражение современной российской ментальности. Международная конференция, состоявшаяся 19-20 ок­тября 2001 г. М.. 2002. С. 96.

34         Там же. С. 98.

33 Донцова Д. Маникюр для покойника. М.. 2001. С. 6-7.

36         Геллер Л. «Когда женщины смеются последними»: замечания о женском де­тективе // Творчество Александры Марининой как отражение современной рос­сийской ментальности. Международная конференция, состоявшаяся 19-20 октяб­ря 2001 г. М.. 2002. С. 63-64. ’

37         Донцова Д. Указ. соч. С. 124.

38         Ггллер Л. Указ. соч. С. 64.

39         Донцова Д. Указ. соч. С. 320.